Сплошная непредсказуемость (ЛП) - Кендалл Райан - Страница 40

Не надо, — говорю я себе. — Не лезь туда.

Слишком поздно. Я лезу туда уже несколько недель.

— Так, лук в кастрюлю для соуса.

Я объясняю ему, что делать дальше: обжарить филе, чтобы получилась идеальная корочка, приготовить соус из красного вина, почистить и отварить картофель до мягкости. Крю следует инструкциям с военной точностью, задает уточняющие вопросы и делает мысленные пометки.

— А у тебя и правда неплохо получается, — говорю я ему.

— Я хорошо следую протоколам.

Он почти улыбается. Почти.

Пока картошка варится, мы переходим к фокачче. Потому что какой же изысканный ужин со стейком без теплого хлеба, чтобы макать его в соус?

— Тебе нужно его вымесить, — объясняю я, вываливая липкое тесто на присыпанную мукой столешницу. — Размять клейковину. Чтобы тесто стало гладким и эластичным.

— Покажи.

Я показываю: ребром ладони толкаю вперед, складываю, поворачиваю, повторяю. Ритм медитативный, знакомый. Я пеку хлеб с шести лет, стоя на табуретке на кухне у бабушки.

— Твоя очередь.

Крю подходит к тесту так, словно оно может на него напасть. Он давит слишком сильно, и оно прилипает к его ладони.

— Нежнее, — говорю я. — Это не подозреваемый. Тебе не нужно его заламывать.

— Это сложнее, чем кажется. — Его губы кривятся в ироничной усмешке.

— Иди сюда.

Я становлюсь позади него, обхватываю его руками и кладу свои ладони поверх его.

— Вот так. Чувствуешь ритм?

Он замирает.

Я прижимаюсь к его спине, мои руки движутся вместе с его руками, направляя каждое движение. Я чувствую напряжение в его плечах, слышу, как его дыхание становится прерывистым.

— Эмми. — Его голос звучит хрипло.

— Просто почувствуй, — шепчу я. — Надавил, сложил, повернул. Надавил, сложил, повернул.

Мы месим тесто вместе, мое тело движется в такт с его, и это…

Это слишком.

— Кажется, я понял, — говорит Крю через минуту, и я быстро отстраняюсь с пылающим лицом.

— Точно. Да. Хорошо. Ты понял.

Мы не смотрим друг на друга.

Фокачча отправляется в миску подниматься. Филе обжарено и отдыхает, картофельное пюре томится на дальней конфорке. Я начинаю отделять белки от желтков для суфле, остро ощущая, как Крю перемещается по кухне за моей спиной, убирает, расставляет все по местам, стараясь помочь, и от этого у меня щемит сердце.

— Можно тебя кое о чем спросить? — произносит он.

— Конечно.

— Почему кулинария?

Я останавливаюсь с шоколадом в руке.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему именно это? Кулинарные книги, рецепты, вот это все. Почему именно готовка?

Это серьезный вопрос. Не пустая болтовня, не поверхностный интерес. Он действительно хочет знать.

— Моя бабушка, — отвечаю я, снова принимаясь за помешивание. — Она меня научила. Каждое воскресенье я приходила к ней, и мы готовили вместе – все, что ей в тот день хотелось. Что угодно. Тамале, тушеное мясо, домашнюю пасту. Она говорила, что еда – это способ показать людям, что ты их любишь.

— Отсюда и идея для книги. Готовить для своего человека.

— Да. — Я улыбаюсь воспоминаниям. — Она часто говорила, что сказать «я люблю тебя» может каждый, но далеко не каждый сможет приготовить тебе еду со вкусом дома. Еда – это любовь, которую можно подержать в руках.

Крю на мгновение замолкает.

— Звучит так, будто она была чудесной.

— Так и было. Она умерла несколько лет назад. Рак. — Я смаргиваю неожиданно подступившие слезы. — Прости. Не знаю, почему я…

— Не извиняйся.

— Я просто иногда по ней скучаю. Особенно когда готовлю. Такое чувство, будто она все еще здесь, понимаешь? Будто я продолжаю делать что-то важное.

Он подходит ближе. Не прикасается, но стоит рядом. Просто присутствует.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я, отчаянно желая сменить тему. — В чем твоя страсть? Что ты любишь?

Кажется, этот вопрос застает его врасплох.

— Я не… не уверен, что у меня есть страсть.

— У каждого есть какая-то страсть.

— У меня есть режим. Инструкции. Это не то же самое, что любить что-то.

— А что было раньше? Кем ты хотел стать в детстве?

Снова пауза. В этот раз длиннее.

— У меня не было возможности об этом думать, — наконец произносит он. — Когда тебя перебрасывают из одной приемной семьи в другую, ты не мечтаешь о будущем. Ты просто пытаешься пережить настоящее.

Мое сердце немного сжимается.

— Крю…

— Все нормально. Это было давно. — Он берет кухонное полотенце и складывает его с излишней аккуратностью. — Думаю, именно поэтому мне так нравится порядок. Когда вокруг царит хаос, ты сам создаешь порядок. Обеспечиваешь себе безопасность.

— В этом есть смысл.

— А еще это значит…

Он замолкает и качает головой.

— Что это значит?

— Что со мной сложно. Общаться. Быть рядом. — Он откладывает полотенце. — Я знаю, что со мной непросто, Эмми. Я знаю, что мой характер – это испытание. Эти проверки замков, подсчеты, эта потребность, чтобы все было строго на своих местах. Большинство людей не могут с этим справиться.

— С тобой не так уж и тяжело. Ты просто… требовательный. Нет ничего плохого в том, чтобы точно знать, что тебе нужно.

— Большинство людей с этим бы поспорили.

— Большинство людей – идиоты.

Это вызывает у него смех – настоящий, искренний и теплый. Мне хочется сохранить этот звук в памяти.

— Пойдем. — Я достаю из холодильника две бутылки пива – дорогого крафтового, которое купила на прошлой неделе, – и протягиваю одну ему. — Ужин будет готов только через час. Пойдем посидим.

———

Мы устраиваемся на диване лицом друг к другу, за окном мерцают огни ночного города. Мерфи вклинивается между нами, урча, словно маленький трактор.

— Ладно, — говорю я, поджимая под себя ноги. — Давай сыграем в игру.

— В какую еще игру?

— В вопросы. Мы будем по очереди о чем-нибудь спрашивать. Отвечать нужно честно.

Крю прищуривается.

— Похоже на допрос.

— Это не допрос. Это возможность узнать друг друга. Мы живем вместе уже несколько недель, а я до сих пор так много о тебе не знаю.

— Ты знаешь предостаточно.

— Я знаю, что ты проверяешь замки по четыре раза, что ты любишь яичницу-болтунью и что в глубине души питаешь слабость к Мерфи, хоть и притворяешься, что он тебя раздражает. Я не знаю главного.

— Это и есть главное.

— Я о сокровенном, Крю. Давай. Я начну. — Я делаю глоток пива, раздумывая. — Какое твое самое счастливое воспоминание?

Он долго молчит. Я уже собираюсь сказать, что он может пропустить вопрос, когда он наконец заговаривает.

— Выпускной в тренировочном лагере.

— Правда?

— Это был первый раз, когда я довел дело до конца. Первый раз, когда я стал частью чего-то большего, чем я сам. Я чувствовал такую гордость за себя. — Он ковыряет этикетку на бутылке. — Мой сержант-инструктор пожал мне руку и сказал, что гордится мной. До этого мне никто такого не говорил.

От этой картины у меня разрывается сердце: восемнадцатилетний Крю, совсем один в этом мире, отчаянно хочет, чтобы кто-то им гордился, чтобы кто-то признал, как упорно он трудился, чтобы добиться этого.

— Моя очередь, — тихо произношу я.

— Чего ты боишься больше всего?

Я не ожидала, что он так быстро перейдет к серьезным темам.

— Эм. Одиночества, наверное. Остаться одной, когда не для кого готовить, не о ком заботиться. Вся моя семья так привязана друг к другу, мы так близки, и от мысли, что у меня этого не будет… — Я замолкаю и делаю глубокий вдох. — Твой черед. О чем ты никогда никому не рассказывал?

Крю делает большой глоток пива.

— Иногда я разговариваю с Мерфи, когда тебя нет дома. Веду полноценные беседы. Рассказываю ему о своем дне.

Я поджимаю губы, стараясь не улыбнуться.

— Это очаровательно.

— Это жалко.

— Это очаровательно. А Мерфи – отличный слушатель.