Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 96

Впервые за эти десять дней западные конторы смотрят не только на меня.

Теперь надо понять, сколько стоит подобный поворот.

Глава 16

Я лежу с открытыми глазами в утренней тишине дома и слушаю, как внизу фрау Кемпе растапливает плиту. Сначала несколько раз ударяет дверца, потом по трубе проходит короткий гул. Дом понемногу собирается к утру. В соседней комнате опускают ноги на пол, кашляют и долго ищут тапок, который каждый вечер остаётся возле кровати.

Во вторник, двадцать пятого апреля, у нас троих с утра не сходится счёт: у фрау Кемпе – простыни, у герра Зайделя – кофейные пачки, у меня – заводское серебро на пускателях.

Фрау Кемпе считает простыни вслух, стоя посреди столовой с карандашом за ухом. По её тетради их полагается двадцать четыре, на сушилке висит двадцать три, а горничная клянётся, что вчера сняла все. Недостающая простыня превращает обычную утреннюю стирку в расследование государственного масштаба.

Герр Зайдель, мой сосед со второго этажа и ревизор железной дороги, только что возвращается с ночного Берлинского. Он сидит за столом в форменной куртке, ест яйцо и составляет на полях служебного бланка перечень нарушений, обнаруженных в седьмом вагоне. Нарушений всего шесть, зато два из них пахнут настоящим кофе.

– Опять ваш Вилли, – говорит он фрау Кемпе. – В бельевом шкафу две западные пачки кофе. Обе ничьи. Пассажиры, видите ли, почему‑то оставили.

– Люди забывают вещи, – отзывается хозяйка, не прекращая считать. – В прошлом месяце у меня забыли галошу.

– Одну галошу и за целый месяц. А у Вилли каждую неделю забывают кофе, чулки и апельсины. Скоро пассажиры начнут забывать у него велосипеды. Что они забудут дальше – лучше себе даже не представлять, – горячится герр Зайдель.

– Зато он привозит письма от родственников, – возражает ему фрау Кемпе.

– Для писем существует почта, – уверен герр Зайдель.

– Для кофе тоже существует магазин, – метко замечает фрау Кемпе. – Только кофе там не существует.

Зайдель обиженно поддевает ложечкой желток. Спор этот старый и, судя по полному спокойствию сторон, не предполагает победителя. Дядю Вилли, проводника поезда Дрезден – Берлин, в пансионе знают заочно все. Он возит из Берлина настоящий кофе, дефицитные иголки для швейных машин, фотографии племянников и короткие семейные записки, которые государственная почта доставляет дольше и читает внимательнее.

Зайдель раз в месяц обещает вывести его на чистую воду, а потом пьёт привезённый Вилли кофе у фрау Кемпе и обещание переносится на следующий месяц.

Я сижу у окна с тремя цифрами на обороте гостиничного счёта. Накладные Байера остаются у Ковальчука, но содержание первой я помню: двести сорок комплектов серебряных контактов, восемь накладок в комплекте, общий вес – девяносто шесть килограммов.

В наших пускателях четыре накладки. Весить эта партия должна примерно вдвое меньше.

И тогда цифры перестают быть байеровскими.

«240 компл. 4/8. 48/96 кг».

Они уже лежали в блокноте Соболева утром перед «Цур Линде» – рядом с исчезнувшей синей копией и инициалами «А. С.».

«А. С.» – это Одинцов, Алексей Сергеевич, скорее всего, больше просто некому. Тем более копия была оставлена именно у него и потом пропала.

Ещё до появления Коммерсанта настоящий Андрей Соболев увидел ту же арифметику, четыре детали превращались в восемь, серебро удваивалось, а четвёртый экземпляр документа уходил в транспортную бумажную реку.

Он мог не знать ни про боннскую кассу Рата, ни про западногерманского депутата, ни про две западные службы, плотно наступавшие друг другу на пятки. Инженеру и не требовалось знать ничего подобного. Достаточно было написать служебную записку и заставить товар снова обрести настоящий вес.

До этой минуты я считал, что Соболева убили, чтобы ослепить его агентурную линию на запад. Хотя, зачем требуется слепить линию, которая является резервной и служит для запасной эвакуации. Но чрезвычайно большие усилия, предпринятые западниками для ее разгрома, заставили меня думать, что все дело именно в ней.

Теперь рядом появляется другая версия – он наступил не туда не как разведчик, а как хороший инженер.

Увидел в счёте лишние сорок восемь килограммов серебра и собрался задать вопрос человеку, для которого правильная арифметика стоила дороже чужой жизни.

Версия объясняет срочность самого убийства, но ещё не называет заказчика. Бумага шла через Одинцова, торговую линию, немецких экспедиторов и людей Рата. Каждый касался её законно и мог передать дальше незаконно. Четвёртый экземпляр исчез из комнаты учёта, где дверь за утро открывали чаще, чем сейф.

«Вина лежит, скорее всего, именно на Одинцове, чтобы он там не говорил про проходной двор, – уверен я. – Он связан с Вайсом, поэтому поднял через того тревогу, в результате которой раздали выстрелы в 'Цур Линде».

Во второй части я все еще не уверен.

Не сходится совсем другое. Смерть Соболева ломала советскую агентурную линию, сливала исправно работающего агента «Ткача», поднимала народную полицию и ставила под угрозу ту самую боннскую кассу, которую требовалось тихо довести до четверга. Для приказа Гурьева или Рата способ был слишком шумным и слишком вредным. Больше похоже на человека, который пользовался государственными дорогами как собственными, а когда на дороге возникал ненужный свидетель, убирал свидетеля, не спрашивая владельцев дороги.

Из таких людей у меня на примете только господин Вайс, с его аристократическими замашками никак не тянет называть его «товарищем».

Случайной ошибкой в накладных подобное уже не выглядит, разницу я ночью пересчитал дважды и оба раза получил сумму, слишком аккуратную.

Фрау Кемпе доходит до двадцати трёх простыней, хмурится и начинает сначала.

– Герр Соболев, – говорит она, – вы вчера видели на лестнице простыню?

– Нет, – немного удивлен я, так как пропадал целый день.

– А если подумать? – настаивает она.

– Если подумать, всё равно нет, – улыбаюсь я.

– Мужчины, – заключает она и ставит в тетради вопросительный знак.

Явно мои твердые показания не убедили хозяйку, мужчины, приходящие поздно в пансионат, лишаются части доверия.

На столе лежит лист из моего рабочего блокнота. Вчера Ковальчук разрешил переписать только цифры и номера документов. Три суммы стоят одна под другой.

63 840

113 840

63 840

Рядом я записал количество комплектов, четыре и восемь контактов, сорок восемь и девяносто шесть килограммов. Ночью эти числа ничего не объяснили. Они только не дали мне долго уснуть.

В шкафу Соболева хранятся четыре тонкие тетради с заводскими записями. Я уже просматривал их после ранения, стараясь понять, чем жил человек, чьё имя теперь произносят, обращаясь ко мне. Первые две относятся к монтажу новой линии. В третьей расчёты перемежаются немецкими фамилиями и расписанием электричек. Последняя почти пустая. На обложке карандашом написано одно слово про контакторы.

Я кладу тетрадь под лампу. Бумага в клетку пожелтела у краёв, в сгибе осталась мелкая металлическая пыль. Соболев записывал прямо на производстве, довольно торопливо, сокращая и русские, и немецкие слова. Несколько страниц заняты испытаниями старой серии, которую завод перестал выпускать после изменения крепления.

Нужная строка находится не сразу. Перед ней стоят сопротивления катушек, фамилия мастера Беккера и напоминание вернуть в инструментальную длинный ключ. Потом идёт запись от марта семьдесят второго года.

Двести сорок комплектов. В каждом четыре мостика и восемь напаек. Серебряно‑кадмиевого сплава сорок восемь килограммов. Еще старое исполнение, подчеркнуто, что новое не ставить без прокладки.

Слово «восемь» подчёркнуто один раз, «сорок восемь» дважды. Ниже Соболев другим карандашом приписал, что склад считает напайки как отдельные контакты и из‑за этого удваивает потребность.