Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 73

«Не стал его убивать сразу, нам нужен живой ликвидатор. Раненый он не должен никуда деться», – сразу понимаю я смысл одиночного выстрела майора.

Сам Крамер бьёт Лотту рукоятью, потом ногой. Собака не отпускает сразу, ткань рвётся от кармана до нижнего шва. Вместе с лоскутом на землю падает что‑то тёмное, размером с ладонь. Сторож подхватывает поводок и оттаскивает Лотту прежде, чем Крамер успевает выстрелить снова.

За воротами тормозит легковой автомобиль. Я вижу только синюю крышу между створками. Стрелять просто в сторону улицы мы не можем. Крамер выпрыгивает через ворота, проходит последние шаги боком, заскакивает в машину через заднюю дверь. Водитель трогается до того, как ноги оказываются внутри.

Глава 9

Ковальчук выбегает на улицу и вскидывает пистолет, за ним выскакиваю я, уже спрятав оружие в карман.

Ковальчук – штатный сотрудник комитета, у него есть разрешение на ношение и применение оружия, а я всего‑навсего прикомандированный к немецкому заводу обычный инженер, у меня ничего подобного нет. МГБ все знает про меня теперь, конечно, что я тоже оттуда, даже всегда такое подозревало, но открыто нарываться на большие неприятности с пистолетом в руке мне все‑таки не стоит.

«Потому что тогда меня тут же отправят в Союз! – все правильно понимаю я. – Если Кранц подаст наверх правильно составленную бумагу».

Навстречу автомобилю едет трамвай, за ним переходит дорогу группа мальчиков с удочками. Майор опускает руку, готовую стрелять снова. Я успеваю увидеть западноберлинский номер и одну разбитую заднюю фару.

Человек из верхнего поста выбегает с другой стороны блока через несколько секунд. Его обзор закрывала измерительная машина. Зато немец у южного прохода видел полный номер. Водитель нашего «Вартбурга» уходит за синей машиной, но она уже хорошо оторвалась, поэтому на первом перекрёстке растворяется среди субботнего движения. Как мы слышим доклад водителя в рации майора.

– Блокировать шоссе и вокзалы, – говорит Ковальчук в рацию. – Вооружён, ранен в правый бок. Машина синяя, на западноберлинском номере первая буква «Бе». Полностью даст второй пост.

Он повторяет номер, когда получает его, только потом прижимает ладонь к собственному боку. Старая боль снова отозвалась после бега, ведь на пальцах крови нет.

Лотта кружит возле сторожа, припадая на переднюю лапу. Пуля прошла мимо, рукоять рассекла кожу под глазом. Сторож ощупывает ей рёбра, находит ушиб и начинает ругать собаку за то, что полезла под выстрел. Голос у него заметно дрожит, он явно не ожидал, что все случится настолько жестко и Лотта не сможет остановить беглеца.

– Она не обучена на вооружённого человека, тем более такого, – говорит Ковальчук, повторяя мои мысли. – Зря вы ее спустили.

– Она и на безоружного толком не обучена. Жестянку видит и забывает всё, – чуть не плачет тот.

Лотта извиняюще лижет ему запястье. Сторож отворачивается, будто проверяет ворота.

Я возвращаюсь в прачечную. Фрау Шольц уже стоит, держась за стену. Кто‑то уже обмотал ее голову чистой тряпкой, а она требует поднять график стирок, пока цемент не въелся в бумагу.

– Он украл что‑нибудь? – спрашивает она меня.

– Да, – Крамер на самом деле забрал важные бумаги и жизнь Клауса, поэтому пусть побудет вором для здешней общественности.

– Тогда запишите мою фамилию. Я его остановила, – требует фрау Шольц.

– Запишут, – обещаю я.

– Не просто какая‑то «женщина из дома». Моя фамилия Шольц, квартира сорок семь.

Она диктует имя полностью. Я повторяю его немецкому сотруднику, который принимает первые показания. Никто пока не включает электричество. Все ждут, пока проверят линию, если пуля вдруг окажется в самом высоковольтном кабеле.

В кабельной камере стало светлее. Кто‑то принёс вторую лампу и поставил на ящик. Фельдшер сидит на корточках возле Клауса, обе руки неподвижно лежат на коленях. Белый халат застёгнут неправильно, одна пола короче другой. Водитель держит свёрнутый перевязочный пакет, который больше не нужен.

Фельдшер уже не держит рану. Я всё равно спрашиваю.

– Когда?

– Одиннадцать двадцать четыре, – отвечает фельдшер. – Дыхание вернулось было на минуту, но пульса больше нет.

Вывоз был назначен на одиннадцать двадцать. Измерительная машина пришла вовремя. Носилки лежат у входа, дверь открыта, люди стоят на своих местах. Четыре минуты между расписанием и записью фельдшера не содержат ни одного решения, которое можно принять теперь.

В прежней жизни папка убийцы Клауса Биндера попала ко мне почти через семь лет после этой субботы. В ней была фотография, справка о родственниках, несколько протоколов. Я прочёл её вечером, сделал выписку для другой разработки и вернул дело в архив. Тогда между нами лежали годы и уже совсем неизвестная чужая жизнь. Теперь от Постплац до прачечной мы ехали меньше десяти минут.

«Разница оказалась достаточной, чтобы услышать его голос, и недостаточной, чтобы оставить человека в живых. Биндер сдал западную сеть, но сеть все же нашла его и убила. Провела огромную работу, все равно переиграла нас, правда, теперь сама сильно обескровлена. Знал ли еще что‑то очень важное Клаус из того, что не сообщил мне, теперь мы вряд ли узнаем. Рассказал вроде достаточно, но новые факты часто прорывались сквозь его молчание», – подвожу я итог нашего противостояния.

На ящике лежит трёхгранный ключ. Клаус спорил из‑за него утром и добился разрешения взять инструменты. Холщовая сумка стоит раскрытой под койкой, внутри отвёртки, кусачки и чистая рубашка.

Ковальчук входит и закрывает дверь не полностью, ведь в коридоре продолжают работать. Передают приметы машины, ищут гильзы, проверяют опечатанный комплект ключей. Один немец измеряет распил на засове и просит не наступать на металлическую стружку.

– Он был еще жив, когда вы ушли, – говорит фельдшер. – Но очень недолго.

Да, Клаус уже мертв, но еще есть его последняя просьба, поэтому я отзываю майора в сторону.

– Жестянка под плитой, – говорю я. – Он просил не отдавать полиции.

– Найдите, – негромко отвечает Ковальчук.

Плита поддаётся со второго раза. В жестянке лежат деньги, местные марки и западногерманские, довольно много, фотография Хайке возле пивной и сложенный вчетверо адрес. Ещё – детский рисунок, где есть дом, две девочки и мужчина с очень длинными руками. Наверху печатными буквами написано «ДЯДЯ КЛАУС».

Ковальчук отворачивается к проходу, давая мне время сложить всё к себе за пазуху.

– Это уйдёт Гурьеву, – говорит он. – Не в немецкий протокол. Сами решим с его просьбой, раз он попросил вас.

Теперь мы снова на «вы», когда закончилась погоня и перестрелка.

– А сам Клаус?

– Сам Клаус уже уйдёт к ним в протокол. Здесь стреляли, полстройки видело погоню, я ранил человека. Лоренц будет через двадцать минут, Кранц – через тридцать, если не опередит собственную машину.

– Что вы им скажете?

– Половину правды. Сегодня она и так обошлась нам очень дорого, – вздыхает Ковальчук. – Поэтому всю говорить никак нельзя.

Я смотрю на брезент, приготовленный для покойника и уже найденный на стройке белый мел, чтобы обвести контуры тела.

Клаус Биндер стрелял в меня в «Цур Линде». От его пули до сих пор ноет плечо. Он согласился убить человека, которого знал три года, потому что на другую чашу ему положили брата, Хайке и собственную жизнь. Я не простил его ни в поезде, ни в техблоке, ни здесь, под прачечной. Просто за эти дни успел узнать, как он чинит выключатели, как поправляет чужие немецкие артикли, как говорит с племянницей и как пьёт холодный чай, чтобы не тратить сухой спирт.

Теперь всего этого больше не требуется знать ни одному следователю.

– Лоренц едет сюда, – говорит майор. – У него есть результат по площади.

– Инге взяли? – я немного удивлен.

Судя по тому, как она появилась около киоска, она уже все знала, поэтому могла продумать верный вариант отхода.