Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 70

Инге не идёт к киоску, останавливается у маршрутной схемы в нескольких шагах от Пипера и поднимает голову, будто выбирает трамвай. Пипер не шевелится, телефон рядом со мной молчит. До условленного начала ещё три минуты.

Клауса все равно нет на месте.

Нет и человека с газетой в левой руке, который должен его встретить. Мы не собираемся убеждать Инге, что Биндер чудесным образом сменил лицо. Нам нужно увидеть, кто ещё заметит его отсутствие.

Глава 8

Инге держит голову поднятой чуть дольше, чем требуется человеку, выбирающему удобный маршрут. На схеме двенадцатый трамвай идёт к Блазевицу, третий поворачивает к вокзалу. Она смотрит между ними, хотя подходит к площади со стороны, откуда обе линии видны заранее.

Пипер стоит в трёх шагах и читает спортивную страницу. Газета для чтения сложена плохо, нижний угол цепляет его за колено. За всё время он ни разу не переворачивает лист. Инге замечает коричневое пальто, затем газетный киоск, окна почтамта и только после этого часы над входом. Её лицо не меняется. Она снимает перчатку, будто хочет сверить время с наручными часами, проводит большим пальцем по внутренней стороне ремешка.

«Похоже, дала кому‑то сигнал? Что обнаружила наблюдение за собой? – решаю я. – Кто‑то ее все‑таки страхует!»

До одиннадцати остаётся одна минута.

Возле киоска освобождается место. Женщина с хозяйственной сумкой отходит, прижимая журнал к груди, сейчас Инге могла бы оказаться у стойки за четыре шага. Вместо этого она снова надевает перчатку и направляется к почтамту.

Пипер позволяет ей пройти мимо. Только после того, как стеклянная дверь закрывается, он сминает газету посередине. Этот жест не был никак условлен. Возможно, бумага мешает, возможно, он всё‑таки нервничает. Скрытые люди Лоренца не выдают себя ничем.

Телефон на моём столе звонит один раз.

Я не снимаю трубку. По уговору одиночный звонок означает, что объект вошёл в почтамт и наблюдение продолжается. Через полминуты аппарат звонит снова, теперь уже настойчиво. В трубке слышен шум диспетчерской и мужской голос, которого я утром не слышал.

– Транспортное управление. Двенадцатый маршрут опять задерживается.

– Надолго? – спрашиваю я.

– Пока выясняем.

Линия освобождается. Я записываю в настоящую ведомость одиннадцать часов одну минуту и ставлю рядом цифру двенадцать. Если служащая вернётся раньше времени, запись не придётся восстанавливать. На площади как раз подходит вагон с этим номером, выпускает пассажиров и уходит по расписанию.

Инге не видно. Сквозь высокие окна почтамта проходит тень, но она принадлежит мужчине в форменной фуражке. Пипер складывает газету аккуратнее и покупает коробок спичек. Киоскёр отсчитывает сдачу, продавец и наблюдатель на секунду оказываются заняты одной мелкой монетой.

В одиннадцать ноль две телефон звонит ещё раз.

– Соболев, – говорит Ковальчук. – У третьего поста пропущена проверка.

Он не называет стройку. В этой комнате на карте транспортных линий третий пост может означать остановку, стрелку или контрольный пункт. Я всё равно смотрю не на площадь, а на часы.

– Повторяли?

– Через минуту. Аппарат свободен, ответа нет.

– Кто рядом?

– Сторож видит двор. Пост у стены держит южный проход. Человек в квартире контролирует верх. Сейчас к третьему идёт сменный мастер.

Каждая точка занята тем, ради чего её поставили, но одна больше не отвечает. Между ними остаются кирпич, земля и старый коллектор, который по действующему плану заканчивается белым полем.

– Возможно, он проверяет решётку? – надеюсь я.

– Возможно. Вы остаётесь у окна.

Ковальчук произносит это до того, как я успеваю предложить другое. В его голосе нет тревоги, только лишняя сухость. Он уже вышел из служебной комнаты или стоит возле двери.

На часах одиннадцать ноль четыре. Инге должна была подойти к киоску, спросить свежий номер и назвать объявление. Вместо этого она находится где‑то за каменными стенами почтамта. В международном зале человек заполняет бланк, ждёт соединения, слышит голоса телефонисток и не знает, какой из них запомнит набранный номер. Если Пипер сыграл убедительно, Инге сейчас считает, что ушла от одного наблюдателя. Если слишком убедительно, она может положить трубку, даже не дождавшись ответа, если заметит еще кого‑то рядом.

Дверь почтамта открывается. Выходит почтальон с двумя ремнями через плечо, за ним пожилая пара и женщина в светлом плаще. Я успеваю поднять карандаш, но плащ оказывается короче, волосы рыжими. Женщина разворачивает карту города прямо на ходу, муж удерживает её за локоть у трамвайных путей.

В одиннадцать ноль пять Пипер смотрит на часы. Встреча, ради которой мы заняли площадь, уже не происходит. Киоскёр перевязывает непроданные приложения, школьники у цветочного лотка выбирают открытку учительнице, трамвайный диспетчер выходит на крыльцо и закуривает.

Город пока никак не замечает пропущенного срока.

Телефон молчит до одиннадцати ноль семи. Потом раздаются два коротких звонка и один длинный. Я снимаю трубку.

– Соединение состоялось, – говорит Ковальчук. – Мюнхен. Номер записан полностью.

Он должен был сообщить только в случае изменении плана. По голосу понятно, что Мюнхен не единственная причина звонка. Хлопает дверь машины, рядом кто‑то быстро произносит по‑немецки номер наряда.

– Третий пост? – спрашиваю я.

– Найден, – коротко отвечает майор.

– Жив?

Ковальчук отвечает не сразу.

– Дышит. Удар по затылку, провод полевого аппарата перерезан. Сменный мастер успел дать сигнал из проходной, помощь вызвана, – теперь точно понятно, что это реальная акция наших противников, а не какая‑то непонятная случайность.

– Кто вошёл?

– Техник управления водного хозяйства. Допуск с заводской печатью, наряд на проверку старого стока. Назвал номер сегодняшней измерительной машины и фамилию водителя.

На столе передо мной лежит схема задержек. В десять сорок пять водитель отметился у диспетчера. Фамилию знали в заводском боксе, на стройке и в транспортной конторе. Четвёртым её назвал чужой, который назвался техником, вырубил охранника, а теперь идет за Биндером.

– Допуск восемнадцать? – спрашиваю я.

– Восемнадцать.

Вчера этот номер потерял цвет между журналом и воротами на заводе. Сегодня бумага с ним открыла проход в подвал.

«Дала возможность ликвидатору приблизиться к охраннику и внезапно напасть. На подобные действия никто всерьез не рассчитывал до сего момента. Явно очень нужна жизнь Клауса на Западе, чтобы сорвать полный разгром сети, – теперь отчетливо понимаю я. – Раз они решили устроить настолько сложное отвлечение нашего внимания на площади и послали своего человека, у которого теперь немного шансов выбраться из подвала».

За окном Инге появляется на ступенях почтамта. Она несёт сумку под мышкой, освобождая правую руку, сама упорно не смотрит в сторону Пипера. От здания отделяются мужчина в мягкой шляпе и невысокая женщина с коробкой для шляп. Они выходили порознь, но начинают движение в одну сторону. Люди Лоренца наконец становятся видимыми, потому что я знаю, кого они должны искать.

– Инге вышла, – говорю я. – Немцы рядом.

В трубке шуршит помеха. Ковальчук мог оставить скрытую пару на площади, снять их к стройке или попытаться удержать обе операции несколькими машинами, которые физически не успевают оказаться в двух местах. Пипер нужен только до звонка. Мой человек на Вильсдруферштрассе прикрывает один выход. У Лоренца есть двое в толпе и сотрудник в диспетчерском пункте. У Клауса под землёй остаётся несколько минут до вывоза.

– Лоренц ведёт её дальше, – говорит Ковальчук. – Ближайшую машину отправляю к прачечной. Вы спускаетесь вниз. Не бегите по лестнице, служащие не предупреждены.

– А вы где?

– Уже еду туда.

Он кладёт трубку. Я согласен с его выбором, но от этого он не становится легче, потому что помочь Биндеру сейчас я никак не могу.