Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 68

Я объясняю майору работу шкафа и только потом веду к коллектору. Чертёжница идёт следом, не доверяя свой лист чужим людям. На вопрос Ковальчука она перечисляет дверь прачечной, служебный люк и коллектор, потом показывает кирпичную закладку на месте старого прохода к реке.

Ковальчук записывает номер письма и звонит из конторы у ворот. В транспортном отделе находят запись о выдаче, но человека, забравшего папку на согласование, нет на месте. План обещают вернуть в понедельник вместе с копией акта.

– Нам нужна хотя бы отметка о закладке, – говорит Ковальчук.

– В понедельник, товарищ, – отвечает ему женский голос так громко, что слышу даже я. – Архив закрывается в двенадцать, а хранитель сегодня на похоронах. Если ваша тяжёлая машина не собирается ехать сквозь стену, то точно подождёт.

Майор записывает фамилию собеседницы и время разговора. По документам папка находится там, куда её выдали. Архив закрывается в пятницу раньше обычного. Чертёжница тем временем требует отдельную расписку за копию.

В коллекторе Ковальчук простукивает кладку со старым, но целым раствором, проверяет боковые ниши и просит чертёжницу вспомнить, где проходил дренаж. Она показывает направление к набережной, потом сдвигает линию на полметра.

– Я была здесь один раз, – говорит она. – Нас привели со строительного училища. В темноте всё казалось шире.

Майор не требует от неё точности, которой нет. На своей схеме он отмечает весь участок вдоль стены, а не одну точку.

– Здесь будет человек, – говорит он мне уже по‑русски. – Не у самой кладки. От выступа видны лестница и камера. Второй пост в пустой квартире над прачечной. Двор держит машина. Сторожа предупредим про измерительный выезд.

– Если старый дренаж обходит стену?

– Наружный подход со стороны набережной проверят сегодня. На время вывоза там будет резерв. Все подземелье целиком мы за сутки не перестроим точно.

Не пытаясь успокоить ни меня, ни себя, он распределяет людей только по тому, что удалось установить.

Служебный люк виден из сторожевой будки. Подвальное окно слишком узко для взрослого человека. Один комплект ключей от прачечной Ковальчук передаёт внутреннему посту, второй сторожу, третий велит опечатать в конторе.

Потом он десять минут разговаривает со сторожем о машине. Тот радуется официальному объяснению завтрашнего визита и обещает держать Лотту возле будки.

– Она и так от меня не отходит, – говорит он.

В эту минуту по двору под порывом ветра катится пустая жестянка. Лотта срывается с места, догоняет её у грузовика и ложится на живот, пытаясь достать добычу лапой.

– До первой жестянки точно не отходит, – говорит Ковальчук.

Сторож свистит. Лотта поворачивает голову, убеждается, что хозяин никуда не делся, и возвращается к ловле жестянки.

– Если держать на поводке, она обижается, – говорит он про свою любимицу.

– Завтра придётся пережить поводок, – сообщает ему майор.

Сторож переводит взгляд с Ковальчука на собаку, потом кивает за двоих.

К половине второго Ковальчук заканчивает с известными подходами и уезжает в представительство. Я остаюсь с Берендтом измерять сопротивление заземления. Фрау Шольц возвращается с табуретом, ставит его возле двери и садится ждать ответа из Лейпцига, а соседка приносит ей кружку с горячим бульоном. К трём часам Берендт сдаётся и сам звонит на завод. Разговор ведёт громко, с перечислением фамилий и дат. Когда он кладёт трубку, фрау Шольц знает только то, что двигатели уже погрузили, но выглядит уже довольнее.

– Кто обещал? – спрашивает она.

Берендт называет фамилию.

– Повторите.

Она достаёт из кармана сложенный график стирок и записывает фамилию на обороте.

– Двигатели от неё быстрее не поедут, – говорит Берендт.

– А я не про двигатели спрашивала, – парирует фрау Шульц.

Табурет она сразу оставляет у двери. В понедельник она уже знает, с кого начинать разговор.

До вечера от наблюдения у стройки пришло обычное оповещение: Биндер на месте, Лотта дважды подходила к решётке, старый вход в ливневую галерею нашли. Кирпичная кладка там действительно оказалась новой, но один нижний ряд держался без раствора. Ковальчук велел разобрать и сложить заново. Привлекли местных рабочих и быстро сделали. После этого он поставил у входа человека, сказал, что последнего свободного.

После работы мне велят обязательно быть на виду в нашем сообществе. В Доме культуры показывают первую часть «Освобождения». Киномеханик дважды останавливает ленту, сначала плёнку зажевало, потом кто‑то из заднего ряда требует вернуть танковую атаку, потому что «самое интересное пропустили из‑за вызывающего кашля Бортника». Бортник клянётся, что кашлял исторически достоверно. Нина сидит рядом с Аникиным, в темноте их локти лежат на одном подлокотнике, но пока ни один не решается признать его общим.

После кино Маргарита кормит всех пирогом, но Вайс уже не приходит.

«Основное он увидел, теперь ему нужно использовать увиденное», – понимаю я.

Одинцов говорит, что Генрих Оттович уехал по торговым делам в Лейпциг, произносит это ровно тем равнодушным голосом, каким сообщает расписание поездов. Я спрашиваю, вернётся ли он к Первому мая, Одинцов поправляет манжету.

– Такие люди всегда возвращаются к нужному дню, – довольно расплывчато отвечает мне.

Наружка исчезла ещё в четверг. Ни коричневого пальто Пипера, ни «Вартбурга», ни человека у киоска. Ковальчука подобная пустота беспокоит не меньше моего.

– Если никого не видите, – говорит он вечером по телефону, – не делайте из этого хороших новостей.

– Я и из плохих их редко делаю, – удивляюсь я.

– Вот и не развивайте свой талант дальше, – не удерживается он от того, чтобы еще раз не напомнить.

Пятничный вечер проходит в пансионе, где фрау Кемпе успела переставить тазы. Вода теперь падает реже, зато с большей высоты. Сосед снизу слушает хоккей и каждый советскую шайбу встречает громким ударом ладони по столу. Стучит он довольно часто. После третьего хозяйка стучит ему в стену и напоминает, что победа социалистической хоккейной команды над капиталистической не освобождает никого от соблюдений правил дома.

Я пытаюсь читать заводской отчёт, но цифры расползаются, возвращаются на место и всякий раз собираются в три отметки, одиннадцать, одиннадцать пятнадцать и одиннадцать двадцать. Между киоском на площади и служебным люком нет прямой связи, на бумаге они разведены правильно. В голове один отсчёт цепляется за другой, я уже мысленно переставляю машину пораньше, хотя утром согласился этого не делать.

Ровно в десять телефонным звонком отчёт прерывает Ковальчук.

– Набор подтвердили. Утром проверим строку. В семь тридцать машина будет у пансиона.

– Биндер?

– На месте. Посты сменились в двадцать один ноль‑ноль. Ничего необычного.

– С набережной подход посмотрели?

– Два старых колодца засыпаны, третий выходит в действующий водосток и с камерой не соединяется. На время вывоза там будет человек.

– Старый план?

– В понедельник. Запись о выдаче есть, кладка цела. Коллектор закрываем живым постом.

Потом он напоминает:

– Одиннадцать двадцать, Соболев. Что бы вы ни увидели на площади

– Помню.

– Завтра этого мало – просто помнить. Нужно обязательно выполнить, – приказывает Ковальчук.

Моя рука задевает листы, тогда отчёт с шорохом съезжает со стола.

– Вы всё ещё читаете заводской отчёт? – спрашивает Ковальчук.

– Пытаюсь.

– Закройте и ложитесь. До утра цифры не изменятся.

– Постараюсь.

– Вот это слово завтра не употребляйте, – иногда майор становится невыносимым.

После короткого щелчка в трубке за стеной заканчивается хоккей, потом идут новости. Водяная капля в тазу попадает между словами диктора. Я снимаю часы и кладу на тумбочку, но через несколько минут снова надеваю. Без них время не исчезает, только приходится угадывать его по чужим звукам.

Долго не могу уснуть, но под утро я всё‑таки засыпаю и просыпаюсь от трёх ровных ударов. Несколько секунд ищу глазами служебный люк, пока четвёртая капля не падает в таз за стеной. До будильника остаётся двенадцать минут, поэтому ложиться снова уже вообще незачем.