Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 56

– Здесь считают, что я всерьез пью, – говорит он.

– Вы даете им ошибаться только по вечерам? – становится интересно мне. – Когда играете в шахматы?

– Вообще никогда не мешаю. Чужие ошибки – единственная статья снабжения, где дефицита никогда не бывает.

Он поворачивает доску белыми ко мне еще раз.

– Начинайте, герр Соболев. Проведем время нашего разговора с большой пользой.

Я двигаю пешку от ферзя. Рат отвечает конём, затем ставит пешку на e6. После моего третьего хода выводит слона на b4 и прижимает коня к королю.

– Нимцович так советует, – говорит он. – Ваш шифровальщик его тоже любит?

Рат произносит фамилию, не понижая голоса, но все остальное говорит заметно тише. За соседним столом никто не поднимает головы, для них Нимцович остаётся просто шахматным автором.

– Теперь уже весь город знает, что именно он любит, – вздыхаю я.

– Город не весь. Пока только три разведки и машинистка вашего представительства, – весьма точно замечает Рат.

«Надо же, братья по оружию уже знают про Аникина с Надей?» – успеваю удивиться я и делаю контрвыпад:

– Значит, Бернер был все же не ваш агент.

– Я бы точно не обещал человеку книгу, которой у меня нет под рукой, – откровенно говорит Рат.

Мы делаем ещё по два хода. Рат играет быстро. Руку от фигуры убирает прежде, чем нажимает часы, хотя партия дружеская и никто, кроме него, во всем зале за временем не следит. Турнирная привычка у него явно старше нынешней службы.

Первые десять минут мы почти не разговариваем. За стеной хор добирается до конца куплета и начинает сначала. У детского стола отец шёпотом объясняет сыну, почему нельзя возвращать фигуру на прежнее поле после сделанного хода. Сын внимательно слушает, не убирая пальцев с коня, которого уже поставил обратно.

Рат записывает сделанные ходы на узкой карточке, останавливает часы и встаёт.

– Продолжим в комнате для разбора. Эмиль с полным основанием считает, что русские мешают ему как следует сосредоточиться, – предлагает майор.

– Я считаю, что ты сам мешаешь, – отзывается от окна Эмиль, не поднимая головы.

– Видите. Здесь всё слышат.

Рат берёт карточку и мой чай, а я несу доску перед собой, стараясь не сдвинуть фигуры и не тревожить плечо, которое после напряженного рабочего дня отзывается на каждый неловкий поворот. За высоким шкафом обнаруживается узкая дверь с матовым стеклом. За ней помещаются стол, три стула и полки с турнирными журналами.

– Прежде здесь сидел кассир клуба, затем кассу перенесли ближе к входу, а окошко заложили фанерой, – рассказывает мне Рат.

Теперь в комнате хранят часы, разбирают отложенные партии и, судя по имеющейся пепельнице, частенько нарушают запрет на курение. Рат закрывает за нами дверь. Хор и шахматный зал остаются слышны, но слова за стеной уже не различить.

Я ставлю доску на стол. Он сверяет положение с карточкой и заново запускает мои часы.

– Вы сорвали мне шесть недель перспективной работы, – сразу говорит он.

Полковник Гурьев предупреждал, что Рат сам определит границы разговора. Я ещё не успеваю их нащупать, как он уже упрекает меня и тут же спрашивает:

– Зачем вы заставили Бернера уйти из парка?

– Я вывел из‑под подхода западной разведки нашего шифровальщика, – напоминаю я. – Это довольно важно для работы представительства. И для жизни нашего человека.

– Одно другому не мешает, – спорит майор.

– Ему уже здорово мешало, еще немного и случился бы реальный подход, – не соглашаюсь я. – После чего его работа и жизнь пошли бы кувырком. Могли пойти, во всяком случае. Противник довольно грамотно нашел его уязвимое место и уже подготовил правильный подход. Медленный, но весьма заманчивый для него.

Рат не оправдывается. Несколько секунд смотрит на доску, затем поправляет пешку, стоящую на краю клетки.

– Следующая встреча прошла бы только после разговора с вашим полковником. Аникин не остался бы с ним один. Два наших человека были в парке, ещё один ждал у выхода.

– Аникин об этом не знал, я тогда тоже, – сейчас я не собираюсь сожалеть о своем поступке.

– Если человек знает, что за ним присматривают, он держится немного иначе. Это замечает противник, – пытается объяснить Рат то обстоятельство, почему операция была не согласована с Гурьевым.

– Он вообще не соглашался участвовать в вашей операции, – замечаю я в ответ. – У него и своих секретных дел достаточно имеется.

– Для меня в парке находились два человека, за которыми следовало наблюдать. Вы отвечали за одного и сорвали наблюдение за вторым. Ваш выбор мне понятен. Но его цена слишком высока для меня.

Он говорит спокойно, без упрёка. В состоявшемся решении его интересуют последствия, а не мои объяснения.

– На моём месте вы поступили бы иначе? – интересуюсь я.

– На вашем месте я не был, поэтому не могу сказать, – заметно сухо отвечает Рат.

Он нажимает часы, поэтому его ответ не даёт мне ни оправдания, ни возможности спорить дальше. Этим он мне нравится немного больше, чем следовало бы.

Рат смотрит на доску. Я не снимаю его пешку, оставленную без защиты, зато укрепляю свой центр.

– На вашем месте я бы дал Бернеру ещё одну встречу, – все же говорит он позже.

– На моём месте вы бы видели, как у Аникина потом дрожали руки, – не соглашаюсь я.

– Видел, – Рат передвигает слона. – И всё равно дал бы.

Он не оправдывается и не прикрывается службой. Просто сейчас обозначает разницу между нами и разные задачи, стоящие перед его ведомством и моей конторой.

Утром Аникин стоял возле моего стола и мучительно вспоминал пустое место на книжной полке. Подход к нему начался не с денег и не с угрозы, а с человека, запомнившего автора, которого он очень хотел читать. Спустя годы такие мелочи превращаются в строчки служебного заключения. Из них уже совсем невозможно понять, почему первая встреча будущего предателя с вербовщиком не показалась ему опасной.

– Вы знали, кем он работает? – спрашиваю я.

– Узнали после второй встречи, ведь Бернер не торопился. Вы поторопились за него, – отвечает майор.

– Теперь он исчез?

– Уехал на Запад утром. Документы у него были настоящими. Мы могли задержать его на несколько часов и дать Бонну повод для громких протестов. Доказательств шпионажа не было, только явное наблюдение и общение с людьми, к которым нормальному западному гражданину вообще не стоит приближаться. В случившемся положении полезнее проводить человека до границы, чем придумывать для него новое дело.

Снаружи раздаётся звон упавшей ложки. Хильда произносит имя Эмиля таким тоном, каким в других местах объявляют взыскание. В ответ старик требует занести в протокол, что ложка принадлежала Отто, а никак не ему.

Рат ждёт, пока голоса снова отдалятся.

Хильда приносит нам в комнату чай в стаканах с металлическими подстаканниками. Перед Ратом ставит ещё одну стопку, полную.

– Вторую я не пью, – говорит он мне. – Майор Ковальчук вас наверняка предупредил.

– Сказал, что вы наливаете её именно для счёта, чтобы сделать его побольше, – шучу я.

– Грубый человек. Я наливаю её из гостеприимства, а считаю бесплатно, – не соглашается майор.

Он переводит ладью на открытую линию. На доске становится тесно. Рат не атакует напрямую, он постепенно отнимает поля, вынуждая мои фигуры мешать друг другу.

– Кто такой Бернер? – спрашиваю я, сам начиная разговор.

– Документы говорят – представитель западногерманского издательства. Издательство существует, платит налоги и никогда о нём самом ничего не слышало. До Аникина он дважды встречался в Восточном Берлине с человеком, который интересуется моей западной почтой.

– Пуллах? БНД?

– Может быть. Может быть, кёльнское ведомство охраны конституции, которое любит ловить Пуллах не меньше нашего. На Западе конторы хорошо умеют ненавидеть потенциальных союзников, – не уверен Рат.

– Почему тогда Аникин?

– Потому что он читает шифротелеграммы. Бернера не интересовали ваши шифры – он не настолько глуп. Его интересовало, какие темы Москва просит повторить, какие фамилии вызывают особые уточнения, после каких сообщений советские товарищи начинают чаще запирать двери и поверять замки.