Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 50

Клаус ждёт у стенда с тиражами, отвернувшись. Я заполняю бланк по-немецки:

«Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое».

Приёмщица читает, недоуменно поднимает брови.

— Если стекло целое, почему без рыбок?

— Аллергия, — решаю объяснить ей подобную странность.

— На рыбок? — поражается она моему объяснению.

— У жены, не у меня.

— Тогда не покупайте аквариум.

— Это подарок, — объясняю я.

Она смотрит на меня с жалостью к неизвестной женщине, которой предстоит такой подарок, пересчитывает слова и называет сумму.

Я лезу во внутренний карман пиджака за мелочью и вместе с монетами вытаскиваю сложенный билет. «Кармен», пятница, девятнадцать часов, партер, двенадцатый ряд. Билет цел, контроль не оторван. Соболев собирался в театр в тот вечер, когда его тело вдруг понадобилось мне. Купил место заранее, положил билет в карман и просто не дошёл.

— Следующий, — говорит приёмщица.

Я убираю билет и отсчитываю деньги.

— В утренний выпуск попадёт?

— Если наборщик не сбежит в роддом. Жена сегодня звонила уже три раза.

Она ставит штамп на квитанции.

За стеклянной перегородкой звякает телефон. Девушка в зелёном переднике принимает от курьера пачку рукописей, из глубины здания доносится тяжёлый частый стук машин. Газета собирает воедино завтрашний день из партийных речей, футбольного счёта, потерянного попугая и нашего аквариума.

На улице Клаус читает квитанцию.

— Теперь они не придут к скамейке.

— Если прочтут.

— Прочтут. После звонка они всё равно знают, что я жив, — все уже понимает он.

Телефонные провода уходят вдоль улицы. Теперь поздно гадать, остался ли его голос у Эльзы в кухне или уже попал в комнату с аппаратом и блокнотом.

К стройке возвращаемся в сумерках. Краны застыли над домами. В одном окне женщина ставит банки с рассадой, этажом выше мужчина в майке прибивает карниз и ругается через каждый третий удар. Из форточки передают танцевальную музыку, на пустыре мальчишки доигрывают матч деревянным мячом. Ворота стоят между двумя кучами кирпича.

Сторож появляется у штабеля панелей ровно в семь. Высокий, в форменной куртке, он ведёт на коротком поводке немецкую овчарку. Собака молодая и идёт серьёзно, пока один из футболистов не бросает ей мяч. Она ловит его на лету и тут же забывает о службе.

— Лотта! — прикрикивает сторож. — Отдай! Ты здесь не нападающая.

Лотта нехотя выпускает мяч, мальчишки смеются. Сторож возвращает его ногой и ведёт собаку вдоль забора.

— Это она, — шепчет Клаус. — В темноте видит лучше хозяина.

Мы дожидаемся, пока поводок и шаги скроются за блоком. Служебный люк находится за кучей песка, почти вровень с землёй. Трёхгранный ключ Биндера поворачивается с первого раза и люк поднимается перед нами.

Внизу пахнет новым бетоном и кабельной мастикой. Вдоль стен идут пустые скобы, из пола выходят два кабеля с запаянными концами. Света нет, зато вентиляция сообщается с подвалом прачечной, а в дальней стене чернеет проход в коллектор. По нему можно уйти до соседнего дома, но дальше стоит кирпичная заглушка.

— Неделя, — говорю я, потому что надо что-то сказать. — Не больше.

Клаус ставит сумку и садится на бухту провода.

— В техблоке тоже говорили сутки.

— Значит, не верь срокам.

Я показываю, как закрывать люк изнутри, куда убрать еду, когда идти к колонке. Завтрашнюю скамейку запрещаю дважды. Но он слушает уже не так, как в поезде, теперь у него есть собственные решения и мнения.

— В четверг у Маргариты скат, — говорю я. — Будет Генрих Оттович Вайс, пожилой, тихий, друг дома. Вытирает пальцы платком, носит «Командирские часы». Общее сразу от Аптекаря и того русского из Вартбурга. В воскресенье он за вечер не задал ни одного вопроса., но узнал все. Вера считает, такие приходят не за выигрышем. Ты о нём слышал?

Биндер поднимает голову.

— Не видел. Один раз слышал.

— По телефону?

— У Инге. Он говорил негромко, она отвечала «да, господин доктор». После разговора вымыла пепельницу, хотя он её не видел. Инге никого не боится, а его боится.

«Вот еще новая информация, Инге где-то разговаривала при Биндере и даже назвала ему Вайса. Раньше он ничего подобного не говорил! И даже про настолько близкие отношения не заикался ни разу. Как бы она тоже не участвовала в его вербовке, хотя бы, как медовая ловушка», — ставлю я еще один плюсик на то, чтобы обязательно сохранить за собой информатора.

— Голос тот же, что у кладбища?

— По телефону все голоса немного мёртвые, — Клаус задумывается. — Не поручусь. Но в конце он сказал Инге: «Вы поняли достаточно». Точно так же, как тот человек мне в машине.

Одной фразы для опознания мало. Но для совпадения — уже достаточно.

— Не играй с ним! — вдруг говорит Клаус.

— Почему?

— Она сказала, он любит скат, потому что там достаточно тридцати двух карт, чтобы человек показал всё, что прячет, — Клаус замолкает. — Не садись с ним играть.

— Ещё не решил, — отвечаю я.

— Решил. Иначе не спрашивал бы.

В этот раз он полностью прав.

Снаружи цокают когти, собака Лотта идёт вдоль стены, мы гасим фонарь.

Собака останавливается у вентиляционной решётки, раздаётся короткое втягивание воздуха, потом тихое ворчание. Клаус замирает рядом, в темноте я нахожу его плечо и сжимаю.

— Лотта, дальше, — зовёт сторож. — Там крысы.

Поводок натягивается, собака явно не хочет уходить. Сторож свистит, шаги двигаются дальше, цокот становится тише.

Мы ждём ещё минуту.

— Хорошее место, — с иронией и явным упреком говорит Клаус.

— Других пока нет, — отвечаю я.

Перед уходом я оставляю ему фонарик и половину денег. У люка он спрашивает:

— Звонок был ошибкой?

— Да.

— Ты всё равно помог подать объявление.

— Ошибку нельзя отменить. Можно только решить, куда она приведет дальше, — объясняю снова я.

Он кивает, даже не соглашаясь, просто принимая к сведению.

Я выхожу после восьми, когда сторож запирается в будке и включает радио. Лотта лежит у порога, положив морду на лапы. Она поднимает уши, но ветер идёт от неё к реке, я пересекаю двор за спиной у крана.

У пансиона, под фонарём напротив, стоит человек в коричневом пальто и разглядывает тёмную витрину. Я киваю ему по привычке, за два дня Пипер сделался частью моей улицы, как почтовый ящик или молочные ящики у подъезда. Он не отвечает, я решаю, что в такую погоду вежливость стоит тепла, и быстро вхожу в дом.

Дома под дверью лежит записка дежурного: «Срочно позвонить тов. Ковальчуку. До 23.00».

Он отвечает после первого гудка.

— Где вы? — слышу я нетерпеливый голос.

— Дома.

— Теперь — да. Лоренц провёл на «Заксенверке» два часа. В старом техблоке кто-то жил. Ушёл сегодня, вероятно после полудня. Оставил пустой чемодан, банки, брезент и разобранный выключатель. На карточке велосипеда — Биндер. Знакомая фамилия?

— Заводской инженер.

— Это написано в карточке. Я спросил, знакомая ли.

Я молчу.

В трубке шуршит бумага. Где-то возле Ковальчука открывают дверь, спрашивают про машину, он прикрывает микрофон, отвечает, снова возвращается.

— Лоренц видел, как вы уезжали с завода, — говорит он. — Я подтвердил, что вы работали в Йоханнштадте. Пока это правда. Завтра в восемь будете у меня. И, Соболев…

— Да?

— Если этот человек у вас, одному вам его не удержать.

— Спокойной ночи, Василий Тимофеевич.

— Ночь уже не будет спокойной, — обреченно говорит он.

Ковальчук кладёт трубку.

Я достаю из кармана две бумажки. Театральный билет Соболева датирован прошлой пятницей. Квитанция за объявление — сегодняшним вторником. Билет я убираю обратно в бумажник, квитанцию сжигаю над раковиной и растираю пепел под водой.

За стеной сосед ловит на радиоле Прагу, музыка то возникает, то уходит в треск. Трамвай на ночном маршруте звонит у перекрёстка. Город укладывается спать, не зная ни о Биндере под недостроенной прачечной, ни о Лоренце в пустом техблоке.