Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 38

— Значит, ваши люди работают быстрее местных поездов, — я заметно удивлен скоростью работы МГБ.

— Нет. После вашего ухода с товарного двора транспортная полиция расспросила вашего собеседника, потом передала ваши приметы на вокзал. Кладовщица сразу вспомнила заводской номер, чужого человека и кровь на его манжете. У неё хороший глаз и скучная смена.

Я осторожно отпиваю глоток. В кружке горячий напиток из жареного ячменя и цикория, цветом обещающий кофе и вкусом осторожно отказывающийся от подобных обязательств. Дома такой помол честно назывался ячменным напитком. Здесь он зовётся «мукефук» и притворяется кофе с полной немецкой добросовестностью. Здесь даже суррогат обязан работать по специальности.

— Отпечатки всё равно можно снять, — говорит Лоренц.

— Можно. Но сначала придётся отделить мои от ваших.

Он смотрит на синюю кружку перед собой. Затем без суеты меняет кружки местами, синюю ставит мне, белую берёт себе и обхватывает ручку всей ладонью.

— Теперь это просто посуда, — говорит он. — Давайте поговорим, герр Соболев.

До этой секунды Лоренц остаётся для меня фамилией под запросами и возражениями. Теперь за бумагами появляется человек, способный отказаться от дешёвого преимущества, если оно мешает получить настоящее знание.

— Кесслера убили, — говорю я. — Ложная заявка, чужая запись в журнале, раскрытый и протертый карабин. Люди, которые это сделали, утром потом держали Хофмана. Один изображал работника телефонной службы, второй сидел в сером «Вартбурге».

— Откуда вы знаете, что люди одни и те же?

— Не знаю. Считаю так, пока не доказано обратное, — осторожно отвечаю я.

— Наконец-то осторожная формулировка, — признает Лоренц.

Я называю номер и приметы машины. Лоренц записывает его на полях папки, не переспрашивая.

Затем он достаёт сложенную схему Радеберга. На ней уже обведены дом Хофмана, северная горловина и телефонный шкаф. Четвёртый кружок стоит у кирхи. Дамбы на схеме нет. «Заксенверка» — тоже. Биндер пока остаётся за краем его карандаша.

— Четыре точки за одно утро, — говорит Лоренц. — Учитель исчез, железнодорожник погиб, человек с удостоверением телефонного ремонтника испарился до приезда патруля, а мимо церковного сада выехал врач. Какой рисунок видите вы?

— Кто-то зачищает приготовленный список, — признаю я.

— Чей список? — тут же спрашивает гауптман.

— Если бы знал, пришёл бы с фамилией, а не с номером машины, — не могу честно ответить я.

Лоренц стучит карандашом по кружку у дома Хофмана.

— Вы всё время оказываетесь на полшага раньше списка, — признается он, что уже в курсе моих движений.

— Сегодня одного полшага мне не хватило. Не могло хватить, — вздыхаю я. — Именно поэтому я здесь.

— Что вам нужно от меня?

— Забрать дело Кесслера у транспортной полиции до того, как они подпишут нарушение техники безопасности. В заключении не должно быть сказано, что он сам виноват.

Лоренц откладывает карандаш и удивленно смотрит мне в лицо.

— Вы пришли в окружное управление госбезопасности ради одной фразы в акте для вдовы?

— Да. Именно поэтому, — подтверждаю я.

— Либо вы очень хороший человек, либо очень плохой разведчик, — усмехается Лоренц.

— Одно другому обычно мешает. Но не всегда. Сегодня я решил добиться правды для его вдовы, — признаюсь я.

— Вы обещали ей?

— Да.

Он молчит, глядя не на меня, а на телефон. Потом снимает трубку.

— Шульц, соедините с дежурным транспортной полиции. Нет, пирог можете доесть… Я подожду.

Из трубки доносятся щелчки, далёкий голос телефонистки, обрывок чужого разговора. Лоренц нетерпеливо барабанит пальцами по столу. Через минуту ему отвечают из трубки.

— Гауптман Лоренц, окружное управление. Материал по Кесслеру передать нам. До экспертизы монтажного пояса формулировку о личной неосторожности исключить. Да, сегодня. Нет, воскресенье не является обстоятельством непреодолимой силы… Запишите номер.

Он диктует номер, дожидается, пока его повторят, и кладёт трубку.

Шульц входит с блокнотом и двумя маленькими тарелками. На каждой лежит по куску яблочного пирога.

— Ида разделила, — объясняет он. — Сказала, государственная собственность должна распределяться равномерно.

— Что из Радеберга? — спрашивает Лоренц.

Шульц сразу перестаёт быть молодым человеком с маминым пирогом.

— Патруль прибыл к дому Гизеке через девять минут после вызова. Человек у шкафа уже уехал от кирхи. Наряда на работы у почты нет, в журнале выездов пусто. Гизеке запомнил фамилию в удостоверении и утверждает, что фотография была приклеена криво.

— Гизеке утверждает или фотография была приклеена криво?

— Оба пункта, товарищ гауптман.

— Описание и номер машины — всем дорожным постам. Без задержания. Только время, направление, пассажиры.

Шульц записывает. Перед уходом подвигает одну тарелку ко мне. Пирог пахнет корицей и воскресным домом, из которого лейтенанта выдернули прежде, чем мать успела поставить чайник во второй раз.

— Обещание выполнено наполовину, — говорит Лоренц. — Формулировки пока не будет никакой. За вторую половину придётся заплатить вашими ответами.

— Сколько?

— Начнём с простого. Где сам Хофман?

— У врача.

— У какого?

— У хорошего.

— А плохих вы, я вижу, не посещаете. Кто такой Клаус Биндер?

Я медленно ставлю кружку. Лоренц следит уже не за пальцами.

— Технолог «Заксенверка».

— Это написано у него в личном деле. Я спрашиваю, кто он для вас? — недовольно морщится Лоренц.

— Человек, который пытался меня убить, — отрицать очевидное я не хочу, такое будет совсем глупо выглядеть.

— И где он сейчас?

— Если бы знал, пришёл бы не к вам.

Моя ложь весьма тонкая, я действительно пришёл не из-за Биндера. Лоренц слышит разницу, но доказывать не пытается.

— В «Цур Линде» стреляли два раза, — говорит он. — Одна пуля задела вас и вошла в стену уборной, одна просто вошла в стену. На вас свежая повязка, еще левую руку вы бережёте, даже когда ставите кружку. И всё же вы предлагаете мне поверить, что не знаете, где теперь находится человек, пытавшийся вас убить.

— Я предлагаю вам другую вещь, уважаемый герр, настоящий номер машины людей, которые сегодня убили вашего гражданина. Это гораздо полезнее моего признания для вашей службы.

— Моего гражданина, — повторяет Лоренц. — Хороший выбор слов для советского гостя.

В коридоре быстро проходят несколько человек. Машинистка перестаёт печатать, потом дверь открывается без стука.

— Товарищ оберст-лейтенант, — говорит Лоренц, не поднимаясь.

Вошедший подполковник красив той служебной красотой, которую каждое утро собирают перед зеркалом: безупречный пробор, свежая рубашка, партийный значок ровно над лацканом. Пиджак сидит так, словно портной знает не только размеры, но и будущую должность владельца. Еще пахнет от него настоящим кофе.

Он видит меня, задерживает взгляд на советском паспорте возле папки и обращается к Лоренцу:

— Я просил доклад, а не международную конференцию, гауптман!

— Герр Соболев проходит свидетелем по материалу Кесслера, — невозмутимо отвечает Лоренц.

— Свидетели обычно не выбирают формулировки в наших актах, — показывает свою осведомленность оберст-лейтенант.

— Этот выбирает очень настойчиво.

Гость садится без приглашения. Белую кружку Лоренца отодвигает от себя, чтобы не касалась рукава.

— Через одиннадцать дней голосование в Бонне, — говорит он. — Труп, от которого нитка тянется на Запад, может стать подарком противникам договоров. Вооружённый советский гражданин, ведущий в округе собственную войну, — вторым подарком. К завтрашнему утру я должен знать, где факт, а где наша с вами личная самодеятельность.

— Факты никак не успеют, — говорит Лоренц. — Советский гражданин никак не вооружен, а сам является жертвой западных разведок.

— Тогда пусть поторопятся ваши сотрудники, — приказывает начальник Лоренца.