Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 35

— Эту фразу я от вас уже слышал. Она не становится умнее от частого повторения, — проворчал доктор.

— Зато все равно остаётся верной, — пожал плечами я.

На улице послышался автомобильный мотор. Он приблизился, сбросил обороты у дома и несколько секунд работал почти под самым окном. Хофман посмотрел на меня. Функе даже не повернул головы, снял трубку фонендоскопа, приложил её к груди старика и велел глубоко дышать. Мотор снова набрал обороты и удалился к площади.

— Они хорошо подготовились. Знают даже, где вы можете быть, — заметил Функе.

Доктор снял манжету и открыл шкаф. Из него появились пузырёк, стакан воды и серое больничное одеяло.

— Повезу в районную клинику через старый лесной выезд, — решил он. — В приёмном сегодня дежурит мой однокурсник. До утра Эрнст будет больным с гипертоническим кризом. Это скучно, официально и потому относительно безопасно.

— А потом? — спросил Хофман.

— Потом будете спорить с теми, кто доживёт до понедельника. Сейчас просто выпейте.

Хофман проглотил таблетку, потом открыл портфель.

Внутри лежали газета, очки в футляре, завёрнутый в бумагу бутерброд и плотный коричневый конверт. Никаких шифров, микроплёнок и пистолетов. Просто набор пенсионера, вышедшего на полдня из дома. Только конверт был заклеен по краям чёрной изолентой.

— Я шёл к Отто Кесслеру, — сказал Хофман. — Северная горловина станции, пост сигнализации. После реки Хайнц должен был отметиться у него. Если к одиннадцати знака нет, Отто закрывает запасную связь и уезжает. Здесь деньги и адрес, где его станут ждать до вечера.

— Хайнц предупреждение увидел. К берегу не подошёл и ушёл обратно, — теперь смог рассказать я.

Хофман медленно выдохнул.

— Значит, вы всё-таки успели.

— Там — точно успел. Кесслер знает, что Хайнц отошёл?

— Нет. Поэтому я и вышел, что Отто ждёт меня до одиннадцати.

Он протянул конверт. Фамилия Кесслер уже поднялась во мне со дна памяти — не лицо, не агентурная кличка, а две машинописные строки из приложения к делу:

«16 апреля 1972 года на станции Радеберг в результате несчастного случая погиб электромеханик железнодорожной сигнализации Отто Кесслер, сотрудник нашей сети. Связь его гибели с основной разработкой не установлена».

Связь не установлена. Я сам читал эту фразу десятки раз и проходил мимо. В папке Кесслер лежал рядом с дорожной сводкой и перечнем изъятых вещей, один из мелких фактов, которыми обрастает большое дело. Теперь этот мелкий факт держал меня за горло.

— Что? — спросил Хофман.

Я посмотрел на часы. Без десяти одиннадцать.

— Мне знакома эта фамилия. Где именно пост?

Он объяснил, за товарным двором, у третьего входного сигнала, красная кирпичная будка. Функе тем временем помог ему лечь на заднее сиденье и накрыл одеялом до подбородка.

— Это обязательно? — спросил Хофман.

— При вашем давлении — да. Для конспирации можете считать, что нет.

Машина доктора стояла в глубине двора. Ворота выходили не к кирхе, а в узкий проезд между садами, откуда можно было уйти на лесную дорогу, не показавшись на площади. Функе сел за руль. Перед тем как закрыть дверцу, Хофман удержал меня за запястье.

— Не геройствуйте возле Отто. Если опоздали — просто уходите, — попросил он.

— Разумный совет, — согласился я.

— Вы никогда не следуете разумным советам, — он недоверчиво посмотрел мне в глаза.

— Поэтому я пока и жив.

Он отпустил руку. Функе поправил медицинскую табличку под ветровым стеклом, выкатил машину в проезд и свернул к лесу. Через минуту между заборами стало тихо.

Я вернулся к кладбищенской стене. На площади ещё толпились прихожане. Серый «Вартбург» стоял у ступеней, водитель курил, не выходя из машины. Человек от телефонного шкафа появился только через семь минут, очень злой, но все еще с удостоверением в руке. За ним до самой площади идет Гизеке и громко объясняет двум соседкам, почему государственная почта нанимает людей, не умеющих отличить отвёртку от шила. Кайзер старательно замыкает шествие.

Наружник тут же сел в машину и хлопнул дверцей. «Вартбург» рванул к главному шоссе, только туда, где Функе не ехал. Я подождал, пока за крышами исчезнет серый верх, и выбрался через сад.

«Хофмана мы сняли с крючка. Пусть некрасиво и не по учебнику, соседским скандалом, церковной калиткой и настоящим давлением в двести двадцать. Но без выстрелов и без людей в наручниках, — в тот момент мне этого хватает. — Трудно спасать сеть, когда ты знаешь, что с ней случилось, но не знаешь ее саму».

До станции я добрался за двенадцать минут. Велосипед дрожит всеми втулками на булыжнике, плечо жжет под повязкой, в нагрудном кармане похрустывает конверт для Кесслера.

Северная горловина начинается сразу за товарным двором. Рельсы расходятся веером, над ними стоят семафоры с красно-белыми крыльями, тянутся провода и металлические тяги. Маневровый паровоз толкает три крытых вагона, коротко покрикивая свистком. Воскресенья для железной дороги не существует.

Красную будку я увидел издалека. Возле неё стоят дрезина, машина транспортной полиции и человек десять железнодорожников. Они не работают, просто держатся кучкой и говорят вполголоса, как говорят там, где уже нечего делать руками. На верёвке у будки сохнет брезентовые рукавицы — парами, по-домашнему, хозяин повесил их утром, собираясь вернуться к обеду.

Я поставил велосипед у забора и подошёл к пожилому путейцу в промасленной фуражке.

— Кесслер здесь?

Он посмотрел на меня устало.

— Был. Вы родственник?

— От Хофмана.

Это имя он знает, что-то такое промелькнуло в глазах, но спрашивать ничего не стал.

— Увезли Отто.

— В больницу?

Путеец снял фуражку и провёл ладонью по волосам.

— Какая больница? Насмерть.

Слова оказались тише паровозного свистка, но после них весь товарный двор словно отодвинулся.

— Когда?

— В восемь семнадцать. Полез к третьему сигналу, сорвался на путь. Маневровый уже шёл, машинист ничего не мог сделать, — путеец помолчал. — Только Отто туда не полез бы без второго номера, ведь по инструкции не положено. И ремень он всегда проверял сам, даже если снизу мастер орал. Тридцать два года проверял, а вот сегодня почему-то забыл.

— Почему он вообще туда полез? — спрашиваю я, чтобы знать причину.

— В восемь пять поступила заявка, что погасло верхнее крыло. Отто оставил помощника за пультом и пошёл смотреть. Заявку передали якобы от станционного диспетчера, только диспетчер теперь клянётся, что ничего подобного вообще не передавал. В журнале есть одна строка, почерк чужой, — путеец оглянулся на будку. — Хотят сказать, что ночная смена записала. Ночная смена говорит, страницы утром были чистые.

У третьего сигнала двое рабочих смывают с головки рельса тёмное пятно. На щебне лежит монтажный пояс. Один карабин раскрыт, гладкий металлический язычок блестит так, словно его недавно протёрли.

К нам направился сотрудник транспортной полиции. При виде его путеец сразу надел фуражку.

— Вам лучше уйти, — сказал он. — Жене уже сообщили. Дом у переезда, третий в ряду.

Я отошёл прежде, чем полицейский успел задать мне вопрос.

«Восемь семнадцать? В это время я лежал в канаве у Эльбы и следил, как пустеет позиция в ивняке. Кесслер был мёртв ещё до того, как я отвязал велосипед, — понимаю я. — Эти двое из „Вартбурга“ здесь не при чем. Людей у западников здесь все же хватает, идут несколькими путями».

Заполнять список все-таки начали не с Хайнца и не с Хофмана. Конверт под рубашкой больше не похрустывает. Он давит на грудь всей своей небольшой бумажной тяжестью.

Дом Кесслеров стоит возле переезда, в ряду одинаковых служебных домиков с палисадниками. У первых двух калиток разговаривают женщины. Когда я подошёл к третьей, они сразу замолчали. Только младшая сказала вполголоса — не мне, своей соседке:

— К Марте. Значит, правда.

Дверь открыла невысокая седая женщина в синем переднике. Глаза у неё были сухие, видимо, слёзы уже прошли или ещё не начались.