Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 21

Лист второй. Инге из «Эксквизита» — почтовый ящик сети, аквариум и «Крокус» — именно её язык. В среду она обещала Клаусу, что после воскресенья всё станет значительно проще. В старом деле сразу после этого воскресенья начались аресты.

Лист третий. Этой ночью кто-то беззвучно проверил нашу дверь и самым странным образом оборвал старику песню. Кто — неизвестно, как подобное проделал — непонятно. Неизвестное я подшиваю отдельно, такие листы имеют свойство оказываться первыми.

Ни один лист сам по себе пока никакое не доказательство. Но впервые вместо старой архивной пустоты у меня появляется живая цепочка, один её конец уходит к западной сети, другой — к людям из окружения Соболева.

До рассвета воскресенья остаются одни сутки. За них предстоит проверить Инге и каналы связи, осмотреть участок с тайником, где все начнется, понять, кого там ждут. Еще не попасться ни народной полиции, ни собственным сотрудникам, ни Штази.

Плечо настоятельно требует врача, только на врача времени по-прежнему нет.

Для возвращения в пансион нужна самая простая история. Ночные испытания на объекте. Плохая лестница. Низкая балка. Инженер устал, сильно выпил после работы, поэтому заблудился на окраине. Я повторяю её дважды по-немецки, убираю из фраз всё интересное и оставляю только то, что человек забудет сразу после разговора.

«Ам Линденплац», мой пансион, показывается за мокрыми деревьями. Улица вымыта ночным дождём, ранний дворник соскребает воду к решётке, в открытом окне второго этажа кто-то вытряхивает половик.

У входа в пансион, аккуратно прислонённый к стене, стоит служебный велосипед народной полиции.

Глава 8

Велосипед у стены вычищен до блеска и стар, как сама служба здешней полиции. На багажнике — кожаная сумка, на руле — звонок с потёртой кнопкой, под рамой ни пятнышка вчерашней грязи. На руле характерный значок с гербом ГДР и надписью Volkspolizei.

Владелец такого велосипеда вообще не гоняется за преступниками. Он двадцать лет объезжает один и тот же квартал, дом за домом, отлично знает, в каком доме бьют жену, где держат незарегистрированного жильца и у кого собака лает только на почтальона.

Улица просматривается от перекрёстка до перекрёстка. Развернуться сейчас, значит, подарить человеку у окна свою спину и причину её запомнить, а то и догнать сразу на том же велосипеде.

«Слишком рано по времени для просто заезда с проверкой, наверно, именно по мою душу. Пришло распоряжение проверить иностранцев, живущих в частном секторе? Сейчас я не готов еще где-то ходить, сил уже нет, пора рану обработать, — понимаю я про себя. — Мне срочно нужно попасть в свою комнату к горячей воде».

Я поправляю воротник и заставляю левую руку двигаться свободнее. Фамилию хозяйки дом сообщает мне сам — латунной табличкой над кнопкой звонка, надраенной до казарменного блеска:

«Пансион Кемпе. Комнаты для господ», — читаю я и вздыхаю с облегчением.

— Одной неизвестной величиной меньше, слава богу. Значит, фрау Кемпе.

Я толкаю дверь, колокольчик звякает над головой слишком бодро для моего состояния.

За конторкой сидит фрау Кемпе, прямая, в тёмном платье, с волосами, уложенными так, точно ночь и дождь — явления для каких-то совсем других людей. Напротив неё расположился немолодой обермейстер народной полиции. Фуражку он положил на край стола, перчатки — поверх фуражки. Перед ним стоит чашка с блюдцем и лежит раскрытая домовая книга, пахнет кофе.

Кемпе замечает меня первой.

— А вот и герр Соболев, — объявляет она. — Я же сказала вам, герр обермейстер, что он обязательно вернётся сам. Мои постояльцы всегда возвращаются сами.

Последняя фраза звучит как навсегда незыблемое правило дома, а не просто какое-то предположение.

Обермейстер, очень не спеша, поднимает глаза с моих ног, на которые уставился сразу. Лицо у него сухое, в мелких складках, точно яблоко, которое долго хранили на чердаке. Не подозрительное и не приветливое. Он смотрит на грязные ботинки, на такие же брюки, на ссадину у скулы, задерживается на левой руке и только после этого встречается со мной взглядом.

— Доброе утро, — говорю я по-немецки. — Простите за вид. Ночные испытания.

— У советских инженеров ночь, видимо, наступает по производственному графику? — первым же делом спрашивает он, даже не отвечая на мое приветствие.

Голос негромкий, без нажима. Именно таким голосом люди его службы задают один и тот же вопрос третий раз.

Я снимаю шляпу, но вешать не собираюсь.

— Чаще всего перед сдачей объекта. Днём предприятие не даст отключить половину цеха, — как бы начинаю объяснять я.

— Какого объекта?

Вопрос ложится точно в то место, которое я оставил в своей легенде пустым. Называть свой завод никак нельзя, одного звонка на проходную хватит, чтобы выяснить, что инженер Соболев ночью через неё не проходил. В портфеле, однако, лежат спецификации на подстанцию в Нидерзедлице. Адрес я видел вчера, когда искал документы.

— Распределительная подстанция в Нидерзедлице. Мы принимали автоматику после переделки.

— «Мы» — это кто? — так же сухо спрашивает обермейстер.

— Монтажная бригада предприятия и я. Фамилии могу выписать из наряда, если потребуется. Наряд в конторе, откроется она в понедельник.

Я не предлагаю ему вообще ни одной фамилии, ни балую его лишними сведениями. Обермейстер это отмечает или не отмечает, его лицо остаётся прежним.

— Когда закончили?

— Около пяти.

— А вернулись только сейчас, — констатирует полицейский.

— Пропустил первый трамвай. Потом решил пройти пешком, чтобы не уснуть на остановке. Решение было не самое умное, — продолжаю послушно объяснять я.

Я касаюсь ссадины на щеке.

— Лестница?

— Балка над лестницей. Её проектировал человек ниже меня ростом и с лучшим зрением.

Фрау Кемпе издаёт короткий звук, который при желании можно принять за кашель. Только обермейстер не улыбается. Он переворачивает лист в тонкой папке, лежащей рядом с книгой.

— Вчера вечером в Пишене стреляли. Владелец пивной сообщил о раненом мужчине, предположительно иностранце. Мужчина ушёл до прибытия патруля. Высокий, тёмные волосы, тёмный плащ. Описания свидетелей, как обычно, годятся на половину города, — он снова смотрит на меня. — Вы ничего об этом не слышали?

— Нет. На подстанции грохотало так, что мы друг друга слышали через слово, — пожимаю я плечами.

— Тёмный плащ у вас есть? — полицейский спрашивает меня так, как будто не видит именно данного плаща на мне.

— Как видите. Вчера был в нём.

Я показываю на свой надетый сейчас плащ. Подкладка под левым плечом разрезана и пропитана засохшей кровью, но снаружи ткань кажется чистой. Если обермейстер вдруг попросит снять его и осмотрит изнутри, мое безмятежное утро станет значительно хлопотливее и длиннее. В свою комнату я тогда так просто не попаду.

Он все-таки не просит, до обыска еще не созрел, да еще разрешения у него нет на руках.

— Ваши документы.

Паспорт и командировочное ложатся на конторку. Обермейстер сверяет фотографию не со мной вообще, а по частям: волосы, уши, линия подбородка. Затем читает цель поездки, перелистывает штампы и возвращает паспорт, а командировочное придерживает пальцем.

— Долго ещё в Дрездене?

— До двадцать второго, если оборудование не решит иначе.

Срок стоит в командировочном, которое обермейстер держит под пальцем.

— Семья знает, где вы?

— Жена знает, что я в заграничной командировке.

О жене Соболева я знаю только две буквы на конверте, который ещё не открывал. Этого хватает на первый ответ и точно не хватит на второй вопрос.

Обермейстер закрывает командировочное, вынимает из папки лист опроса и кладёт его поверх домовой книги.

— Запишите коротко, где находились с семнадцати часов до пяти утра, когда вернулись. И подпись.

Из-под листа видна строка моего заселения. Фамилию вписала фрау Кемпе, рядом стоит подпись Соболева — широкая первая буква, дальше несколько быстрых петель и твёрдая черта под фамилией. Увидеть её можно одним взглядом. Запомнить — тоже. Воспроизвести так, чтобы опытный человек, ежедневно читающий протоколы, не почувствовал чужой руки — совсем другое, весьма сложное дело. Правда, любые подписи все же сторона моей прежней деятельности, в ней я неплохо понимаю и умею. Теперь придется посоревноваться в правдоподобности росчерка с весьма опытным полицейским. Правда, даже если моя подпись будет чем-то отличаться от прежней, это не повод для каких-то следственных действий здесь и сейчас. Человек имеет право расписаться по-другому, если так захочет. К чему его подобное решение приведет — уже совсем другой вопрос