Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 18

Тишина стоит длинная, рабочая. В такой тишине не отдыхают, в такой тишине только слушают. Потом по двору идут шаги. Совсем не опицевские, те сильно шаркают и никуда не спешат. Эти ставятся с носка, очень ровно, с одинаковыми промежутками. Просто походка человека, который считает собственные шаги и знает, сколько их до угла.

Шаги останавливаются у малой двери.

Ручка подаётся вниз очень мягко, на пробу, без единого звука сверх необходимого. Чтобы не предупредить и не спугнуть. Раз, пауза, длинная, как вдох, второй раз уже до упора. Замок, который Клаус с вечера повернул изнутри, выдерживает все подобные попытки.

Света под дверью тоже нет. Опиц ходит с фонарём и светит себе под ноги. Этот работает в темноте, а в темноте по чужим дворам ходят люди, которым важно не что-то увидеть, главное, чтобы не увидели их.

Теперь шаги уходят вдоль стены. У ворот задерживаются, я скорее чувствую это, чем слышу, потом двор их все-таки отпускает. Незнакомец решил не шуметь, потому что не уверен, что Биндер сейчас здесь. Но он может вернуться, уже более настойчивый.

«Катюша» возвращается минуты через три. С того же места, с того же слова, точно старику вернули отобранную вещь. Голос прежний, домашний. Только я теперь слушаю не мелодию, именно паузы в ней.

— Опиц? — одними губами спрашивает Биндер.

— Нет.

Больше он вопросов не задаёт. Кем был человек, считавший шаги — из тех, кто готовил Клаусу квартиру, из полиции или вовсе по другую сторону всех наших дел, я пока не знаю и гадать вслух не собираюсь. Дальше мы говорим шёпотом, фонарь я больше не открываю целиком.

— С Аптекарем сколько раз встречался лично?

— Два.

Первую встречу Клаус помнит лучше всего, хотя прошло три года.

В шестьдесят девятом его пригласили за город якобы от имени брата. Машина ждала на стоянке у автобана. Внутри сидел немолодой человек, говорил тихо, заставляя Клауса наклоняться к себе. Он разложил на сиденье фотографии: Хорст выходит из мюнхенского дома, Хорст с женщиной у магазина, Хорст садится в автомобиль. Потом спросил, хочет ли Клаус передать брату деньги и письмо.

— Ты согласился?

— А что я должен был сделать? Я почти десять лет его не видел, — недоумевает Клаус.

— Это не ответ, — напоминаю ему я.

Биндер сжимает губы.

— Согласился.

Вторая личная встреча состоялась этой зимой, уже как проверка перед большим заданием. Тот же тихий голос, тот же платок. Аптекарь доставал его, тщательно протирал пальцы и убирал, через несколько минут повторял всё сначала. Его лицо Клаус видел, но сейчас описывает довольно плохо — за пятьдесят, худой или просто узкий в плечах, волосы с проседью, глаза светлые. Никакой хорошей приметы, кроме рук и платка.

— Почему Аптекарь?

— Я сам так его назвал. Из-за рук. И запаха, от него все время пахло мылом или спиртом. Настоящего имени я не слышал.

— Он немец?

— Думаю, да.

— Это ты слышал или решил?

Биндер устало трёт лицо.

— Решил. Говорил, как немец. Без акцента.

Я отмечаю про себя: немец — не факт, а только впечатление Биндера.

— Тот русский у кладбища действовал через Аптекаря?

— Я не знаю. У него был правильный знак. Он сказал, что обычный канал не успевает.

— Аптекаря он упоминал? — вот еще хороший вопрос, на который мне требуется ответ.

Клаус перестаёт тереть лицо.

— Я спросил, почему приказ отдаёт не он. Русский ответил: «Аптекарь обеспечивает связь. Решение не его». Я тогда впервые подумал, что Аптекарь тоже кому-то подчиняется.

«Все-таки в голове у самого Клауса твердо отложилось, что человек в машине именно русский», — понимаю я после его слов.

Это очень важно, как он сам считает и называет того в нашем разговоре.

— Или человек в машине хотел, чтобы ты так подумал? — сомневаюсь я.

— С тобой невозможно рассказать хоть что-нибудь до конца, — недовольно бурчит Клаус.

— Наоборот. Я как раз пытаюсь оставить конец открытым, — объясняю ему я. — Значит, мы не знаем, кто кому у них подчиняется.

— А это важно? — не понимает Биндер.

— Иногда важнее фамилий.

Я прошу его ещё раз вспомнить прямую встречу.

— Зачем человек, имевший газеты, тайники, телефоны и опасную красавицу Инге, сам сел в машину у кладбища?

Биндер пожимает плечами, но все же отвечает:

— Торопился.

— Да. Что ещё?

— Не доверял Аптекарю?

— Возможно.

Теперь Клаус замолкает, придется спросить мне:

— Боялся доверить дело бумаге?

— Откуда мне знать? — удивляется Биндер.

— Неоткуда. Я спрашиваю о том, что думал ты сам, — настаиваю я. — Ты же что-то подумал?

Клаус смотрит на свои сильно грязные ботинки.

— Я подумал потом, уже после встречи, что он хочет лично увидеть, соглашусь ли я. Не по донесению узнать, а сам посмотреть.

Это лучше моих аккуратных схем. Если Биндер угадал, человек приехал не только передать приказ. Он хотел сам посмотреть на исполнителя и решить, выдержит ли тот последние метры до выстрела. Многие не выдерживают, но Биндер все-таки справился с собой и нажал курок.

— Он считал меня мёртвым ещё до выстрела, — вдруг откровенно говорит Биндер.

— Почему?

— Не знаю. Так смотрел… вернее, даже не смотрел на меня. Говорил при мне вещи, которые живому человеку знать обычно не дают.

Интересное предчувствие сработало у Биндера. Значит, он уже тогда понял, что его могут списать совсем.

«Поэтому мне удалось так просто убедить его, чтобы он сбежал со мной», — теперь понимаю я.

Глава 7

Я запоминаю данное объяснение. Не как какой-то строго определенный факт, только как личное ощущение человека, сидевшего в той машине.

Фонарь под жестянкой начинает понемногу садиться. Я шевелю батарейку, свет на секунду становится ярче, высвечивает лицо Биндера. В вагоне он был белым от страха, теперь уже стал серый от усталости.

— Расскажи, с чего всё началось, — говорю я.

— Я рассказал. С братом.

— Нет. С того места, где ты впервые сделал для них что-то сам, — настаиваю я, понимаю, почему Клаус не хочет отвечать.

Сам он неглупый человек и точно знает, когда начал говорить лишнее. Его вербовщики хорошо понимают в подобном вопросе, как создать особо доверительную атмосферу общения, чтобы жертва начала рассказывать хоть что-то. За это хоть что-то можно уже привязать измену родине и социалистическому образу мыслей. Поэтому нужно всего чуть-чуть лишней откровенности, потом правильная подсечка и рыбка почти всегда оказывается на крючке.

Биндер долго не отвечает, но потом все же начинает вспоминать:

— Хорст уехал на Запад в пятьдесят девятом, за два года до Стены. Не бежал ночью, не перелезал через проволоку, просто с билетом сел в поезд к невесте и не вернулся. Первое время писал часто, рассказывал о своей новой, непростой поначалу жизни. Потом письма стали приходить реже, некоторые вскрытыми, некоторые не приходили вовсе.

— Второй брат, Вернер, остался в Дрездене. У него жена Эльза и две дочери, сам он как раз уехал на несколько недель в Карл-Маркс-Штадт запускать оборудование. По воскресеньям я прихожу к девочкам с карамелью и чиню в квартире всё, до чего Вернер не успевал добраться, делать мне все равно нечего, — заметно угрюмо вспоминает Клаус.

«Но в ту сторону его никто не тянул, конечно, обычная семья рядом плохо годилась для тайного крючка. Крючком сделали Хорста — далёкого, уже совсем недоступного и потому особенно дорогого», — понимаю я начало вербовки.

— В шестьдесят девятом меня остановили у трамвайной остановки двое. Назвали имя брата и передали короткую записку его рукой, там было написано, что Хорст жив, помнит, просит не бояться. Внизу другим почерком были проставлены день и место встречи. Можно было пойти, можно не пойти, но я все же пошел. Так я попал в ту машину на стоянке у автобана и впервые увидел Аптекаря.

Да, вот тут уже была расставлена откровенная, хорошо понятная ловушка, Клаус должен был сразу отправиться к местным контрразведчикам, спросить в той же полиции про них. То, что он так не поступил, даже просто не разорвал связь, уже закономерно привело Биндера туда, где он оказался в итоге.