Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 109

Он поднимается и уходит, мы идем с ним, чтобы вернуться на железнодорожную станцию, где доезжаем по моей просьбе до берлинского Ангальта на подвернувшейся кстати электричке.

– Хочу прогуляться по Берлину, раз есть время до обратного поезда, – объясняю Ковальчуку. – Все равно билеты уже оплачены. Когда еще будет свободное время.

До обратного поезда остаётся больше часа, поэтому оставляю ящик с инструментом Ковальчуку, выхожу на улицу, хочу вспомнить город моей молодости.

Берлин издалека нас встречает ветром. Над Шпрее ползут низкие облака, у вокзала торгуют цветами, возле газетного киоска спорят о футболе. На другой стороне улицы строители разбирают леса, прохожие идут под ними, не поднимая головы. Я дохожу до моста и стою у перил.

Город еще не знает, что два его телефонных разговора только что придали моему подозрению фамилию. Пока сама фамилия ничего не доказывает. Одинцов принимает транспортные бумаги по должности, Фогель возит их по должности. Вайс разговаривает с коммерсантами по торговой линии. Каждый находится ровно там, где ему полагается. Только если сложить эти правильные места вместе, получается неправильная дорога.

Фогель обнаружил слежку, но все равно позвонил Одинцову, значит, разговор должен был состояться. Или он предупредил его о слежке, что сейчас прямо валит Одинцова.

Я знаю, куда эта дорога ведёт, но уже из чужого будущего. В середине восьмидесятых Одинцов исчезнет во время заграничной командировки, через сутки окажется на телевидении и расскажет на пресс‑конференции о своём большом разочаровании в социализме. Так было в моей памяти. Но память не доказательство, зато будущее уже однажды позволило себе не спросить моего разрешения.

Теперь у меня есть Фогель, W‑7, две минуты восемнадцать секунд разговора, меньше минуты второго разговора и журнал посещений. Для любого прокурора – мусор, для меня и Гурьева с Ковальчуком – правильное направление.

В столовой около Ангальтского вокзала мы едим перед обратным поездом. На подносе у Ковальчука суп, две сосиски и стакан компота. Я беру только хлеб и кофе. За соседним столом пилоты обсуждают свой задержанный рейс. Один винит туман в Варшаве, другой диспетчера, который поверил прогнозу. На стене висит плакат «Интерфлюга» с морем, белым самолётом и женщиной в платье, слишком лёгком для сегодняшнего прохладного утра.

Ковальчук кладёт рядом с тарелкой копию заявки.

– Одинцов получит правду про неисправный зажим, – говорит он. – И больше ничего.

– Если спросит про Шёнефельд?

– Шёнефельд входит в железнодорожный акт.

– Если спросит про Фогеля?

– Не знаете такого человека.

Он ест быстро, но не торопит меня. Кофе успевает остыть. За окном грузчики катят к складу контейнер с иностранными надписями. Один мужчина толкает, двое держат сбоку. На повороте они останавливаются, подкладывают под колесо деревянный клин и только потом продолжают.

Обратный поезд приходит с небольшим опозданием.

На обратном пути вагон оказывается другим, без Вилли. Проводница – молодая женщина с красными от бессонницы глазами. Она проверяет билет, просит не открывать окно и до Доберлуга решает с пассажирами, кому принадлежит клетчатый чемодан в тамбуре. Чемодан не признаёт никто. В Эльстерверде выясняется, что хозяин едет в соседнем вагоне и уже час ищет его там. Проводница ругает обоих, хозяина и чемодан, с одинаковой строгостью.

В поезде нет свободных купе, и до Эльстерверды мы сидим напротив двух студенток и женщины с перевязанной коробкой на коленях. В крышке пробиты отверстия, внутри иногда шуршит. Женщина объясняет, что везёт племяннику молодого кролика, время от времени проверяет, не сдвинулась ли миска с водой.

Студентки смеются, затем возвращаются к конспектам. Одна учит химические формулы, другая переписывает немецкие слова и закрывает ладонью ответы. Женщина с коробкой засыпает, кролик продолжает шуршать под верёвкой.

После утреннего вагона стоящая здесь тишина кажется неправильной.

«Фогель уже сделал свою часть дела, ложная накладная ушла к людям, которые начнут проверять Байера. До голосования остаются сутки. Договоры ещё не спасены, деньги никуда не исчезли, а на заводской копии по‑прежнему стоит подпись Соболева. Мы выиграли только время, причём пока не знаем сколько», – думаю я.

Я сижу у окна и смотрю, как поля бегут обратно. Седьмой вагон, яйцо, деревянная лошадь, серое пальто, телефонная кабина. Наша операция удалась почти целиком, Пуллах получил правильную ложь от нас, курьер и его напарник показались, звонки легли на нужный стол. Неудачным было только одно – курьер увидел наблюдение.

«В нашем деле подобного достаточно, чтобы удача сменила владельца. Но Рат уверен, что Фогель теперь приведет его к своей сети. Та ли она самая, где были задействованы Инге и Биндер – я не уверен, но в любом случае на Одинцова уже есть серьезный компромат. Если Фогеля возьмут и тот даст показания, он станет железным», – кажется мне.

На одном из перегонов поезд долго стоит у закрытого сигнала из‑за своего опоздания и опаздывает еще больше. Студентка успевает проверить всю страницу слов. Женщина просыпается, прикладывает ухо к коробке и удовлетворённо кивает. Когда состав снова трогается, никто не обсуждает задержку. Пассажиры просто пересчитывают оставшееся время и меняют планы на вечер.

В Дрезден мы возвращаемся после шести. На платформе пахнет дождём и паром от маневрового тепловоза. Гена ждёт у выхода, прислонившись к отремонтированному «Москвичу».

– Ну, как Берлин? – спрашивает он.

– Ветреный. Очень, – серьезно говорю ему я, раз Ковальчук молчит, держась за бок.

Обед в столовой ему уже откликается.

– Там всегда. Потому все начальство простуженное.

Он не знает, зачем приехал за нами. Ему сказали забрать с вокзала, Гене этого хватает. По дороге он рассказывает местные новости, что у тёти Зины пропали тринадцать красных гвоздик, приготовленных для начальства. Нашлись у шофёров, те просто украсили ими решётку старого автобуса и теперь отказываются возвращать цветы, потому что автобус тоже участвует в демонстрации.

У представительства красный автобус стоит у ворот, торжественный и ржавый. Гвоздики торчат между прутьями, как награды. Тётя Зина спорит с водителями, Бортник уже вернулся из Лейпцига и доказывает обеим сторонам, что можно списать цветы на культурное оформление транспорта.

В представительстве еще горят окна канцелярии. Дежурный отдаёт Ковальчуку два сообщения для Гурьева.

Потом вспоминает:

– Андрей Николаевич, вас Одинцов искал. Сказал, как вернётесь – зайдите. У него бумага по вашей поездке.

– Он знает, откуда я вернулся?

Дежурный пожимает плечами.

– Он всё про командировки знает. Работа такая.

Мы идем вместе, кабинет Одинцова открыт. Он сидит в серых нарукавниках и переносит расходы из маленького журнала в большой. На краю стола приготовлены три листа с копировальной бумагой. Рядом лежит моя телеграфная квитанция, словно за неделю её так и не нашли куда подшить.

– Вернулись, – говорит он. – Хорошо. Бухгалтерия уже закрылась, но форму сегодня закончить нужно. Иначе бухгалтерия не примет билет, а железнодорожники выставят счёт не тому ведомству.

Он подаёт мне верхний лист. Командировочное задание выписано вчерашним числом. Время выезда указано семь утра, маршрут ведёт от пансиона к вокзалу, затем до Фридрихштрассе и обратно. Номер стоит между заявкой на машину Ковальчука и утренней телеграммой торговому управлению. Место для него оставили заранее или освободили позже. По журналу этого не определить.

Остальные графы заполнены аккуратно. Номер поезда совпадает с заявкой Шольца, седьмой вагон указан отдельно, обратный билет оставлен для отчёта. Одинцов даже вписал номер машины, на которой мы приехали к вокзалу. Утром этот номер лежал только в журнале дежурного и на листе Ковальчука. Форму составляли не в спешке и не со слов случайного железнодорожника.

В строке цели поездки напечатано «проверка измерительных головок вагонного регулятора».