Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 107

Он делает это без лишней торопливости, но очень ловко. Со стороны кажется, что пассажир поправляет шнурок или ищет что‑то под батареей. Газета остаётся у него под мышкой. Серый рукав закрывает люк. Через несколько секунд мужчина встаёт и продолжает невозмутимо тянуть сигарету.

«Газета стала немного толще у сгиба», – понимаю я.

Я не двигаюсь. В стекле соединительной двери вижу Ковальчука. Он сидит на прежнем месте и перелистывает газету пожилого пассажира. Только указательный палец лежит поперёк строки, а не ведёт по ней.

Вилли возвращается, совсем закрывает окно и поднимает с пола упавший с сигареты пепел.

– Курить в соседнем тамбуре, – говорит он высокому, когда тот затягивается снова. – Там открыто окно.

Высокий кивает, извиняется, выбрасывает окурок в урну и садится. Он не пытается проверить, заметили ли его.

Я остаюсь в своем купе. Ковальчук тоже заметил серого, как он приседал, должен был все понять.

Высокий в сером дочищает второе яйцо, солит из маленькой бумажной трубочки и съедает. На правой руке – обручальное кольцо. Под ногтем большого пальца чернеет машинная смазка. Экспедитор, механик, железнодорожник – профессий набирается полный десяток. Он вытирает пальцы платком, складывает скорлупу внутрь платка и быстро засыпает, сначала снимая и вешая пальто на крючок. Упирается в него головой и уже спит, явно привык спать сидя в поедах. Газета прижата к стенке его боком и прикрыта самим пальто.

Мне остаётся не делать то же самое, поглядывая за мужчиной в сером пальто в окно, но спать реально хочется.

За Доберлугом поля становятся шире. Поезд идёт быстро, но не ровно, вагон иногда бросает на стыках, чашки в служебном купе звякают. Томас спит у бабушки на коленях, прижав лошадь к животу, голуби тоже успокаиваются. Священник снимает с Библии газетную обложку и читает, ведя пальцем по строкам. В соседнем купе солдаты тихо поют, чтобы не разбудить ребёнка.

Мир в седьмом вагоне живёт без всякого отношения к нашему конверту. Именно поэтому конверт в нём почти невидим.

Через полчаса Шольц зовёт меня испытать шкаф. Я не занимаюсь люком, проверяю только зажим. При включённом кипятильнике лампа горит ровно.

– Теперь до Берлина выдержит, – говорит Вилли.

– Если провод больше не трогать.

– Его все просят не трогать. Потом первый же мастер проверяет, крепко ли он держится.

Я ставлю в заявке время повторной проверки. Шольц убирает лист в папку и достаёт яблоко из сетки.

– Второе возьмёте?

– Спасибо, не хочу.

– Тогда до вечера пролежит. Дочь считает, что в дороге человек питается только яблоками.

Он жизнерадостно протирает яблоко рукавом и откусывает, глядя на сигнальные столбы за окном. Его участие в операции заканчивается работающей лампой, заявкой и пеплом от чужой сигареты на полу около тайника.

К Шёнефельду небо очищается. Самолёт проходит низко над составом и уходит в сторону полосы. Несколько пассажиров прижимаются к окнам, мальчик из соседнего купе считает шасси и сбивается, когда поезд входит под путепровод.

Перед Берлином высокий просыпается сам, за несколько минут до объявления. Даже не смотрит на часы, просто открывает глаза, когда поезд начинает сбрасывать ход у Шёнефельда.

Высокий в сером надевает пальто за минуту до остановки, газету все время держит в правой руке. Он ещё раз помогает женщине снять чемодан с вареньем, ставит его в проход и пропускает её к двери.

Я даю ему пройти тамбур и задерживаюсь возле купе, словно прощаясь с бабушкой.

– Вы уже выходите? – спрашивает она.

– Пересаживаюсь.

– А мы до Остбанхофа. Томас, попрощайся.

Томас открывает один глаз.

– Лошадь не покрасим, – говорит он.

– Пусть стесняется дальше, – поддерживаю его я.

Поезд останавливается.

На платформе Шёнефельда выходят двое людей Рата. Я узнаю одного по тому, что он слишком старательно не смотрит на седьмой вагон. Высокий тоже может его узнать, но он вообще не смотрит по сторонам.

До Фридрихштрассе остаётся несколько остановок. По прежнему наблюдению пакет раньше всегда забирали там. Выход в Шёнефельде означает либо смену порядка, либо назначенную проверку за курьером. Либо еще что‑то, что мы не знаем.

Высокий все же сходит здесь. Один человек Рата движется следом слишком быстро и близко, второй остаётся у газетного автомата. Я выхожу последним с ящиком, забранным у Ковальчука, какое‑то время жду около вагона вместе с Вилли, потом ухожу.

Ковальчук выходит из шестого вагона тоже последним. Я не смотрю ему вслед. Возле лестницы нас встречает железнодорожный мастер, которому передали заявку Шольца. Он просит показать запись о ремонте и быстро сравнивает номер наконечника с перечнем выданных деталей.

– Старый вы куда дели? – спрашивает он.

Я достаю из кармана обугленную шайбу и отрезанный конец провода.

– А наконечник?

– Остался в ящике.

Он лежит на дне ящика среди опилок. Мастер заворачивает его в бумагу, пишет номер вагона и только после этого расписывается. Пока мы закрываем заявку, поезд уходит к Берлину. Седьмой вагон проходит мимо нас, Вилли стоит у открытого окна служебного отсека и ест второе яблоко.

На середине платформы девочка, которой высокий утром помог с чемоданом, вырывается от матери и бежит к киоску, слишком приблизившись к краю платформы. Мать громко и испуганно кричит. Мужчина в сером оборачивается, ловит ребёнка за плечи перед самым краем и передаёт обратно женщине.

Человек Рата тоже вынужден резко остановиться в двух шагах от него, не успев понять, что так делать нельзя. Их глаза встречаются, всего на одну секунду. Высокий улыбается – вежливо, как случайному прохожему, и сразу идёт дальше.

Он понимает. Не обязательно всё, но достаточно, что теперь за ним идут.

На лестнице он не ускоряется. В переходе покупает у автомата билет на городскую электричку, затем внезапно сворачивает к почтовому отделению. Человек Рата проходит мимо, я останавливаюсь у схемы линий.

Высокий берёт бланк, что‑то пишет стоя у стойки и подаёт телефонистке заказ на междугородний разговор. Потом садится ждать. Серое пальто видно между двумя кадками с фикусами.

Телефонистка вскоре называет номер кабины. Он входит, закрывает дверь и снимает трубку.

Слышать разговор мы не можем. Зато можем узнать, куда он звонил, если на другом конце уже ждали звонка. Ковальчук и Рат точно ждали.

Я прохожу к газетному ларьку, покупаю «Нойес Дойчланд» и встаю так, чтобы видеть кабину в отражении холодильника с напитками. Высокий говорит около двух минут. Один раз вынимает из кармана сложенную газету, смотрит на край конверта и убирает его во внутренний карман. Затем кладёт трубку, выходит и направляется к ячейкам хранения.

«Значит, получил новую инструкцию про конверт», – понимаю я.

Там он выбирает ячейку в нижнем ряду. Открывает своим ключом, значит, ячейку подготовили заранее, кладёт внутрь газету без конверта, запирает замок. Ключ не берёт с собой, приклеивает снизу к деревянной скамье кусочком жевательной резинки одним тренированным движением. Я не вижу сам ключ, но понимаю по движению, что это именно он остается там приклеен.

Обычный добрый к соседям человек заканчивает обычное утро довольно странным поступком.

Ковальчук проходит мимо меня, человек Рата следует за ним. Второй остаётся у ячеек. Я сажусь в буфете за столик, заказываю кофе и начинаю ждать владельца ключа.

Он приходит через семь минут.

Молодой мужчина в синем плаще. Тот самый худой, которого мы видели вчера на Дрезденском вокзале, человек Пуллаха, первым подошедший к красному чемоданчику. Вчера он уходил от Кёльна. Сегодня приходит за еще одной бумагой, которая должна убедить его, что Кёльн не придумал всю эту историю.

Он садится на скамью, так садятся завязать шнурок, снимает ключ, открывает ячейку и убирает газету в портфель. Всё занимает меньше минуты.

Кофе я не допиваю. Настоящий он или суррогат – даже не понимаю.