"Фантастика 2026-179". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - "Avadhuta" - Страница 564

Совсем не та высохшая рыжеволосая развалина, с вечно уставшими янтарными глазами, что сидела в кресле напротив. Это я про себя. Тело Николая III служило мне верой и правдой, вынесло битвы, интриги, Печати Солнца… и теперь тихо разрушалось изнутри. Я чувствовал это каждой клеткой. Словно невидимые черви точили мои кости, высасывая силу. Частые срывы Печатей, битва с Архидемоном, в которую я вложил все — цена оказалась слишком высока. Я умирал. Медленно, но неотвратимо. И пока об этом знал только я. И Мак, конечно. Она чувствовала все колебания моего Источника через Кольцо.

Мы играли в шахматы. Я — черными. Николай — белыми. Его новое тело позволяло ему быть здесь, с вином и закусками. Мы разделили бремя власти поровну — так мы успевали делать многое. Пока я изучал слабости государства и принимал важные решения, Николай получал поздравления какого-нибудь посла или подписывал бумаги в кабинете под бдительным оком Рябоволова. Народ и двор уже шептались. Слухи росли как грибы после дождя: Император — чудотворец! Он может быть в двух местах сразу! Он одолел Архидемона голыми руками! Он — живое воплощение мощи Российской Империи! Ее оплот!

На краю столика, заваленного тарелками с икрой, копченым осетром, пирожками и сырами, лежала свежая газета «Петербургский Вестник». Николай ткнул в нее пальцем, отхлебнув из хрустального бокала темно-рубинового крымского вина. Голос его звучал чуть гулко в новом теле, но ирония была прежней, острой, как стилет.

— Послушай-ка, Соломон, — он зачитал, явно наслаждаясь: — … и так, силою духа и несокрушимой волей нашего Монарха, Архидемон повержен, мятеж ЛИР раздавлен, а общество, вдохновленное подвигом Царя-Освободителя, сплотилось в едином порыве служения Отечеству… — Он фыркнул, откинувшись на спинку кресла. — Царь-Освободитель! Несокрушимая воля! Ха! Никогда не думал, что смогу обрести такие почести! Но посмотрели бы они на тебя сейчас. Ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из могилы, да и то не факт, что вовремя. А «сплоченное общество»… — Николай махнул рукой в сторону окна, за которым темнел августовский вечер. — Оно там, это общество, в шикарных особняках и трущобах, по-прежнему трещит по швам, как старый дирижабль в «черной буре». А недовольные просто пока боятся.

Я передвинул черного слона, угрожающе нависшего над его пешкой. Боль, тупая и навязчивая, пульсировала в висках, отдавалась холодом в кончиках пальцев. Источник, когда-то пылавший ярко, теперь тлел едва заметным угольком, зажатым в тисках Скверны и собственного истощения.

— Внешность обманчива, Николай, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без привычной стали, но и без слабости. — Многие видят в нашем подвиге символ. Силу. Победу. А символы… символы должны быть несокрушимыми. Даже если внутри — пустота и прах. Так устроена власть. И да, — я кивнул в сторону газеты, — пока они боятся. И это хорошо. Страх — цемент, скрепляющий кирпичи порядка после таких потрясений. Пусть трещины есть. Главное — не дать им разойтись в пропасть.

За окнами мерцал город, отстроенный с невероятной скоростью: золото казны и магия мастеров земли творили чудеса. Восстановленные фасады скрывали страх, сплетни и недовольство конфискациями у сторонников ЛИР. Зарубежные «друзья» не рискнули пойти на открытую войну — вид поверженного Архидемона на ступенях Зимнего и разгромленная армия Луначарского под Москвой в столь короткий срок быстро остудили пыл стервятников. Но они продолжали пакостить исподтишка. Я это знал наверняка: донесения Тайного Отдела говорили о вспыхнувших бунтах на Кавказе. Турки подбросили огня, вооружив недовольных радикалов, натравив их под лозунгами «свободы» от «неверных» москалей'. Это был маленький огонек, который мог разгореться в большой пожар, если дать ему волю. Благо губернаторы на местах пока справлялись и без моего личного участия.

— Так-то все прекрасно, — проворчал Николай, смакуя иронию собственных слов. Он передвинул коня, защищая пешку. — Улицы блестят, как новые монеты. Послы заискивают. А ты… ты сидишь тут и таешь, как свечка. И играешь со мной в шахматы вместо того, чтобы спать. И проигрываешь, кстати! — Он торжествующе хлопнул себя по колену. — Уже третью партию за вечер! Пей вино, старина. Оно лечит. Или не лечит… Но точно помогает забыть о проблемах!

Он протянул мне графин. Я налил себе, позволив терпкому аромату наполнить ноздри. Сделал глоток — огненная дорожка пробежала по горлу, даруя временное отвлечение от внутреннего холода.

Николай был прав. Я проигрывал. Мысли путались, концентрация была не та. Боль и усталость брали свое. Да и переход в этот мир сильно шандарахнул по моей психике — я это понял только сейчас. Я был не стабилен. Но я и не мог просто спать. Мне нужно было это: вино, закуски, шахматы. И его общество. Общество призрака, ставшего мне… кем? Союзником? Другом? Единственным существом в этом мире, кто знал всю правду обо мне? Пожалуй, да. Все это сразу…

— Ты просто завидуешь моему новому телу, — Николай подмигнул, наливая себе еще. Его щеки порозовели. — Силач! Красавец! Ни тебе головной боли, ни этой твоей вечной усталости… Хотя, — он вдруг помрачнел, — ответственность… эта проклятая ответственность за все, что ты на меня взвалил… она тяжелее твоих Печатей, Соломон. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: а что, если я не справлюсь? Когда ты… — Он запнулся, не договорив. Мы оба знали, о чем он. — Когда ты уйдешь.

Я посмотрел на доску. Моя позиция действительно была слабой. Как и моя собственная жизнь в этом дряхлом теле.

— Ты был рожден для этого… — попытался я его успокоить в который раз. — Ты единственный представитель древней династии… Так что мужайся.

— Хм… Завтра утром, — сказал Николай, вдруг сменив тему. Он отодвинул шахматную доску чуть в сторону, как будто она мешала серьезному разговору. Его новое лицо, обычно столь живое и ироничное, стало сосредоточенным. — Я должен лично… присутствовать? При казни Луначарского? Нельзя ли… ну, знаешь, подписать бумажку и забыть? Пусть Рябоволов или кто-нибудь еще из знати…

Я отпил вина, чувствуя, как его тепло растекается по холоду внутри, не достигая, однако, самой глубины, где гнездилась боль и ледяная пустота истощенного Источника.

— Обязательно должен, — ответил я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало четко, как удар молота по наковальне. — Ты должен быть там. Не подписывать, а присутствовать. Все видеть. Это не жестокость, Николай. Это урок. Самый важный урок власти. Для тебя. И для них. — Я кивнул в сторону невидимого двора, города, Империи. — Элита… знать… генералы… министры… они должны видеть своего Императора. Видеть, что он не боится смотреть в глаза последствиям своих решений. Что он принимает на себя не только блеск короны, но и ее тяжесть. И кровь на ней.

Николай поморщился, будто от кислого вина.

— Ответственность… — он произнес слово с явным отвращением. — Твоя любимая тема. «Важнейшая черта элиты, позволяющая ей выживать». Цитирую тебя почти дословно. Но, Соломон, это же… варварство! Публичная казнь? В наше время? Это отбрасывает нас назад, в темные века!

— Варварство? — Я усмехнулся, коротко и беззвучно. — Луначарский хладнокровно планировал уничтожить все, что ты знаешь как свою Родину. Он приказал казнить десятки фамилий в Москве. Его идеология — это вирус, Николай. Вирус, который оправдывал любую жестокость во имя призрачной «Республики». Его руки по локоть в крови лучших людей Империи. Публичная казнь — это не акт мести. Это акт справедливости. Видимый и понятный каждому мужику на базаре и каждому князю в своем особняке. Это сигнал: предательство и разложение, доведенное до уровня государственной идеи, будет искореняться без пощады. И Император — первый, кто не отводит глаз от этой необходимости. Это и есть ответственность. Тяжелая, кровавая, но необходимая. Да и к тому же… Насилие — это естественное явление для человечества. И, причем, вечное и честное явление. Оно всегда берет свое начало из лучших помыслов, и его жестокость не спрятать под яркими догмами либерализма. Смирись.