Большая игра (СИ) - Выборнов Наиль Эдуардович - Страница 32

Мне стало интересно, что там вообще в этих листовках и брошюрах написано. Я подошел, взял одну из коробок, принес к себе на стол, открыл и увидел на плотной бумаге портрет Рузвельта. Видно было, что делали его профессионалы — взгляд уверенный, подбородок поднят. А ниже крупными буквами было написано «ГОЛОСУЙ».

И потом про «Новый курс для рабочего человека».

Понятно, он, похоже, решил, что мои идеи отлично подходят для агитации. Это хорошо, это очень даже хорошо.

Из второго ящика я вытащил брошюру. Там были напечатаны тезисы его программы — помощь безработным, планы по общественным работам, социальные программы. Почти слово в слово то, что я говорил, разве что про готовность пересмотреть сухой закон он писать не стал.

— Дон Лучано, — услышал я позади голос.

Повернулся и увидел Леонарда — управляющего одной из суповых кухонь. Он смотрел на гору коробок с бумагами круглыми глазами.

— Бери одну, — сказал я. — Расклеишь в столовой. На видных местах — у входа, у раздачи еды. Так, чтобы люди точно увидели, чтобы взгляд сам падал.

— Понял, дон Лучано, — кивнул он.

— Если что-то останется… — подумал я немного. — Найдешь среди гостей кого-нибудь, кому подзаработать хочется. Отдашь им, пусть ходят клеят по району. Дашь десять долларов, если сделают все, я тебе компенсирую.

— Понял, дон Лучано, — кивнул он.

— Все иди, — я махнул рукой.

Следующим за ним приехал еще один. Потом еще. Потом Винни — он последовал моему примеру после того, как стал капо, и тоже открыл социальный клуб. Мы с ним немного пообщались, перекинулись парой слов — все-таки нас можно было назвать друзьями. Потом он забрал свою коробку и ушел.

Мальчишки тем временем закончили с разгрузкой, и грузовик уехал. Тот самый, которого я признал за вожака, подошел к моему столу, посмотрел на меня как-то несмело и дерзко одновременно, после чего сказал:

— Дон Лучано, мы закончили.

— Хорошо, — кивнул я, вытащил из кармана кошелек, покопался немного в поисках долларовых купюр. Положил несколько на стол и подтолкнул ему. — Молодцы. Заходите, берите выпечку и кофе, только немного, вам пока вредно.

— Мы могли бы расклеить часть листовок, — предложил он. — Если дадите еще по десятке на каждого.

— Не наглей, carusu, — я поморщился. Но их помощь мне действительно пригодилась бы. — Ладно, делитесь на пары, каждый получит по пятерке. Но чтобы реально расклеили, и на видных местах, а не по подворотням каким-нибудь.

— Хорошо, дон Лучано, — кивнул он.

— Есть-то будете? — спросил я.

— Перекусим, пожалуй, — он улыбнулся. — На голодный желудок не так хорошо работается.

Мне он понравился — хороший малый. И ему лет уже двенадцать, значит теоретически его можно привлечь к нашим делам. Хотя бы в роли посыльного. Ну а что, время такое.

— Ладно. Проверю, — сказал я. — Завтра с утра приходите сюда, получите деньги. Если все будет нормально — с тобой лично переговорю. Может быть, дам тебе еще работу.

— Хорошо, дон Лучано, — кивнул он.

Они отошли, и вся эта группка мальчишек похватала какие-то булочки, налили себе кофе, расселись. Вели они себя тихо, потому что знали, кому именно принадлежит это заведение, вот и понимали, что лучше будет молчать. Я же продолжал ждать. Люди приезжали, забирали свою порцию листовок, а потом уезжали. Время шло.

Потом мальчишки доели и допили, взяли одну коробку и отправились прочь — расклеивать агитацию. А потом наконец-то приехали Лепке и Анастазия. Сперва Луис, но я попросил его подождать, чтобы говорить уже одновременно с ними обоими. И мы отправились в заднюю комнату — такое на людях обсуждать не стоит, даже если они все свои.

Я сел, жестом показал, что им тоже можно, после чего достал из кармана пачку сигарет, прикурил.

— Парни, — сказал я. — У меня к вам важное поручение.

— Мы слушаем, — проговорил за обоих Анастазия.

— Как вы оба знаете, мы лезем в политику, достаточно плотно. Вы фактически рулите профсоюзами. Нам нужно провести агитацию — за Рузвельта. Объяснить, чем его победа выгодна лично каждому.

— Я сделаю, — кивнул Лепке. — Ребята и так за демократов в большинстве своем, конечно. Но…

— Но есть те, кто за социалистов, — заметил я.

— Есть, конечно, — кивнул он. — Со Шлезингером… Он много таких в профсоюз набрал.

— Я знаю, — кивнул я. — И нам нужно убедиться, что ни у кого из людей не возникнет желания голосовать иначе. Нужно напомнить им, что мы о них заботимся, а они нам помогают.

— Сделаем, — Лепке усмехнулся. Он и так прекрасно все понимал.

— У тебя как, Альберт? — повернулся я к Анастазии.

— Да тоже сделаем, — кивнул он. — В лучшем виде. Я не думаю, что среди моих ребят найдется хоть один сторонник республиканцев. А социалистов мы давно уже… Вывели.

— Все равно проследите, — сказал я. — А пока возьмите еще листовок, дадите кому-нибудь из своих, чтобы расклеили на видных местах, там, где рабочие собираются. Ну и смотрите, чтобы агитации республиканцев там не было. Нам она не нужна.

— Да, босс, — кивнул Анастазия.

Все все поняли и разошлись. И тут я вспомнил еще одну вещь, о которой вчера говорил Фарли. Мне нужно подать заявление на натурализацию. Заниматься этим самому, конечно, времени нет, но можно напрячь адвоката.

Так что я вышел из кабинета, снова подошел к телефону и набрал Дикси Дэвиса. Сказал ему собрать все нужные документы, он порадовался, что дело наконец-то не связано с криминалом и попросил всего триста долларов за это. Я согласился. В общем, и с этим дело пошло.

Так прошел почти весь день. Листовки, слава Богу, закончились, и это означало, что завтра мой социальный клуб снова сможет принимать посетителей. Я покинул клуб, раздав указания, Марчелло открыл мне дверь машины, я сел на заднее сиденье. Водитель устроился за рулем и спросил:

— Домой, босс?

— Домой, — кивнул я, а потом мне вспомнилась странная просьба Фарли. Заехать в Центральный парк. И я поправился. — Нет. Заедем сперва в Центральный парк.

Он удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал, пожал плечами и поехал. Наверное, он просто любил водить хорошую дорогую машину. Встречал я таких среди таксистов в прошлой жизни — они когда лимит времени у агрегатора выбивали, просто колесили по району, чтобы потратить время. Просто кайфовали от самого процесса вождения.

Ехали мы минут пятнадцать, и по дороге я гадал, что ж такого могло измениться в парке за неделю, что Фарли сказал мне туда съездить. Что там может быть?

Гадать не хотелось — приеду и увижу на месте.

Когда машина остановилась, я сказал Марчелло ждать меня там, вышел и отправился в парк. И сразу же отметил, что там слишком тихо. И дымом не пахнет вообще.

Углубился в парк, прошел дальше по аллее, и так пока не дошел до центра. И обнаружил, что гувервилля больше нет. Там, где совсем недавно тянулись ряды хижин, сколоченных из ящиков, кусков жести и прикрытых картоном, ничего не было. Просто земля — да, истоптанная, да и грязно, потому что в последнее время все чаще шли дожди. Но этого городка для обездоленных на месте не было, а трава еще вырастет.

Какое-то время я постоял, не веря собственным глазам. Мне ведь раньше нравилось гулять тут, а потом я перестал. Потому что не стоило приходить в место, где живут ничего не имущие люди, в дорогом костюме и с хорошими часами в кармане. Даже пистолет может не помочь, как и статус босса мафии. Им просто нечего терять.

Неподалеку на скамейке сидел пожилой мужчина, он читал газету, держа ее так, чтобы свет фонаря падал на нее. Я подошел к нему, затянулся и спросил:

— Простите. Не подскажете, что тут случилось? Что с людьми, которые здесь жили? Тут ведь целый городок из лачуг был.

Мужчина поднял на меня взгляд, оценивающе оглядел мой костюм, похоже решил, что выгляжу я не как бродяга, и ответил вполне дружелюбно:

— А, вы про гувервилль, — сказал он. — Так его убрали неделю назад. Приехала полиция, но никого не били, не кричали, а просто сообщили людям, что они теперь могут переселиться в ночлежки, которые открыл этот благотворитель. Лучано, итальянец, слышали про такого?