Системный тактик 2 (СИ) - Крынов Макс - Страница 44

Детское слово «запрещенный» оказалось упрощением. Закон не мог запретить само существование таких людей, лишь свободное применение класса и его сокрытие. Значит, некоторые носители живут под надзором. Не удивлюсь, если коронные службы и крупнейшие Дома используют их силы по особому разрешению. Сила есть сила. Люди не откажутся от опасного инструмента только потому, что им можно отрезать себе руку — люди покорили атом при всей его опасности. Может, поэтому Хорн и говорил о ритуалистах как о редких и безумно дорогих специалистах?

Но отсюда вытекал новый вопрос. Если Гидеон зарегистрирован, а его способности запечатаны, почему Таррен реагирует на него с таким отвращением? А если не запечатаны, почему старик спокойно живет в Старом городе, среди усадеб Домов?

Приглашение Гидеона теперь звучало иначе, уже не так безобидно. Но я решительно выбросил из головы Эстена, ритуалы и подозрительный дом. Если за каждой облупившейся калиткой искать многослойный заговор, можно свихнуться во время самой обычной прогулки. Тем более у меня не было ни сил, ни времени, ни желания превращать день с сестрой в допрос гвардейца.

— Ну так где твои сахарные края?

Элина мгновенно ожила.

— Идем!

Дорога вывела нас на Часовую улицу. Название оказалось не образным и не старинным, как часто бывает с городскими улицами, где Рыбный переулок давно не видел рыбы, а Кузнечная площадь занята конторщиками и цветочными лавками. Здесь действительно были часы. Они висели в витринах, стояли на подоконниках, выглядывали из открытых дверей мастерских и показывали время с таким разнобоем, что я усомнился в самой идее пользоваться ими. У одной лавки красовались строгие настенные часы в темном дереве, на циферблате которых золотые стрелки двигались с важностью придворного церемониймейстера. Рядом лежали маленькие дорожные часики, похожие на круглые коробочки с крышками. Через два дома мастер выставил под стеклом прозрачный механизм, где тонкие шестерни крутились так изящно, будто танцевали, а не отсчитывали минуты.

Были здесь и мастерские. У переплетчика витрина была заставлена книгами и пустыми кожаными обложками с тиснением: красная кожа, зеленая, темно-синяя, почти черная, с золотыми уголками и узорами, похожими на переплетенные стебли. У резчика по кости на черном бархате лежали гребни, рукояти ножей, шахматные фигурки и белый зверек с раскрытой пастью, которого я принял бы за сувенир, если бы не ювелирно тонкие знаки на подставке. У стекольщика в окне висели разноцветные капли, трубки, маленькие флаконы и плоские пластины, ловившие свет даже в пасмурный день. Когда мимо прошла женщина в сером плаще, ее отражение на миг раздробилось в этих стеклах на десяток узких, вытянутых фигур, и лавка стала похожа на вход в комнату кривых зеркал. Не всякая мастерская была артефакторной, зато почти каждая старалась выглядеть так, будто внутри создают маленькие чудеса для людей с деньгами.

Элина специально задержала нас возле вывески с тремя часами. На вывеске один циферблат был большой, второй поменьше, третий совсем крошечный, и все три показывали разное время. Я уже хотел спросить, в чем смысл, но сестра приложила палец к губам и заулыбалась. Через минуту смысл обнаружился сам.

Первым хрипло ударил большой напольный механизм внутри лавки. Звук вышел низким, грудным, будто деревянный шкаф подавился бронзовым колоколом и теперь пытался величественно прокашляться. Через несколько секунд откликнулись настенные часы на соседнем доме: их звон был выше, чище и раздраженно правильнее. Потом начали торопливо трезвонить маленькие механизмы. Полной согласованности не было. На протяжении почти минуты вся улица звенела, щелкала, гудела и отбивала время. В дверях появился часовщик, послушал этот хаос, удовлетворенно кивнул и скрылся обратно.

Прохожие не обращали внимания. Местные привыкли, а я поймал себя на мысли, что в этом шуме есть своеобразная прелесть. Если, конечно, не жить прямо над лавкой часовщика.

Элина рассмеялась, довольная произведенным впечатлением.

— Видел? Здесь каждый час так!

— Шумненько.

— Ты просто не привык, — снисходительно сказала сестра.

За Часовой улицей начиналась полоса небольших мастерских и лавок, втиснутая между владениями Домов. Здесь стало теснее, шумнее и живее. На широких улицах у усадеб люди двигались аккуратно, словно боялись потревожить чужое достоинство. Здесь же все суетились, торговались, переносили ящики, ругались на подмастерьев и держали двери открытыми, чтобы запахи сами привлекали покупателей. Под навесами сушились связки трав: серебристые стебли, темные листья, желтые головки цветов, похожие на крошечные пуговицы. От сапожника тянуло кожей, воском и чем-то дымным.

У пекарни пахло карамелью, корицей, горячим хлебом, медом и жареными орехами. С таким запахом можно было бы остановить небольшой бунт, если вовремя раздать булки. Даже Таррен, до того слишком собранный, вдохнул глубже. Я его понимал.

Колокольчик над дверью лавки звякнул, когда Элина потянула меня внутрь.

В помещении было тепло. Стекла запотели, и за мутными разводами улица сразу стала далекой, холодной и не такой уж важной.

На полках лежали круглые булки с блестящими корочками, длинные плетенки, ореховое печенье, темные медовые пряники и маленькие пирожки с защипанными краями. За прилавком стояла полная женщина в белом переднике, посыпанном мукой. Ее щеки раскраснелись от печи, а на руках до локтей виднелись следы теста.

Возле «кассы» стояла широкая деревянная миска с неровными янтарными осколками. Не конфеты в привычном смысле, а края сахарных пластов, обломки фигурок, застывшие капли и хрупкие куски.

Элина достала собственный кошелек с видом человека, который сейчас совершит важную сделку. Кошелек был маленький, вышитый, с тугим шнурком, и сестра развязала его деловито и сноровисто. Она купила три бумажных свертка. Первый протянула мне, второй — Таррену, третий, самый большой, оставила себе.

— Я на службе, леди Элина, — прогудел Восс.

— Сахар не помешает службе!

Таррен еще раз посмотрел на сверток и все-таки забрал подарок.

— Благодарю, леди Элина.

— И все-таки, сколько вы весите?

Восс невозмутимо проигнорировал ее.

Я развернул свой сверток, выбрал небольшой янтарный осколок и осторожно положил в рот. Сладость оказалась твердой, с легкой горчинкой пережженного сахара и запахом карамели.

На обратном пути Элина рассказывала обо всем подряд. Где зимой образуется лучший ледяной спуск, в каком дворе живут аж четыре кота, у какой лавки самая сердитая хозяйка и как подмастерье часовщика однажды бегал по улице за механической птицей. Птица, по словам Элины, должна была красиво летать по кругу в витрине, но вырвалась наружу, пролетела половину улицы, цепляя крыльями вывески, врезалась в шляпу торговца тканями и упала в бочку с дождевой водой. После этого подмастерье получил прозвище Крылышко. Я не знал, насколько история правдива (ну серьезно — летающая железная птица? Как?), но рассказывала Элина с таким восторгом, что комментировать ее рассказ я не стал.

Она показывала мне узкие дворы между домами, где на веревках сушилось белье и пахло мокрой золой. Указывала на окно третьего этажа, за которым якобы жил сердитый старик, бросавший в любопытных мальчишек сушеными сливами. Вела мимо стены, где плющ уже пожелтел по краям и местами стал багровым, будто кто-то пролил на листья густое вино. Над улицей перекликались торговцы, где-то лаяла маленькая собака. Город жил обычной жизнью.

Дом Эстена постепенно вытеснялся из мыслей голосом сестры, хрустом карамели и городским шумом. Не исчезал полностью, но сейчас я позволил себе не думать о старом ритуалисте и семейных грехах Даллосов, просто гулял с сестрой.

Когда ноги начали тяжелеть, Элина сама замедлилась. Она не спросила, устал ли я. Вообще ни о чем не спросила. Просто внезапно обнаружила, что каждая вторая витрина на нашем пути заслуживает тщательного изучения. То ей понадобилось рассмотреть расписные пуговицы в окне швеи, где перламутр переливался розовым и зеленым. То деревянных зверей у резчика, среди которых был сердитый медведь и заяц с совершенно разбойничьим выражением мордочки. Возле маленькой площади Элина долго рассматривала фонтан, хотя фонтан был самым обычным: каменная чаша, потемневшая от воды, три рыбьи головы и несколько монет на дне. Вода падала тонкими струями, разбивалась о зеленоватую поверхность и пахла холодным камнем. Зато я получил возможность постоять у бортика и сделать вид, что тоже занят изучением городской достопримечательности, а не восстанавливаю дыхание.