Системный тактик 2 (СИ) - Крынов Макс - Страница 31

Мира описала Марику довольно точно: умная девушка, воспитанная прежде всего как дочь своего Дома. Однако письмо не походило на попытку проверить имущество перед окончательным оформлением сделки. Марика могла дождаться отчёта родителей, выслушать решение и явиться в назначенный день с подходящим выражением лица. Вместо этого она оставила мне право отказаться, прямо признала собственный интерес и напомнила, что наши с ней способности и самочувствие прямо касаются друг друга. Она не только требовала места за взрослым столом, за которым обсуждают наше совместное будущее, но и предлагала поставить рядом стул для меня.

Я поймал себя на простой мысли: в последние дни я вырывался из опеки семьи, менял отношение к себе (Корбин почти не участвовал в решениях даже если они касались его собственной жизни). А ведь Марика вполне могла находиться в таком же положении. Её способности, будущий путь, брак и переезд между Домами наверняка обсуждали родители, наставники и юристы, пока сама девушка получала готовые итоги в безупречно вежливых формулировках.

Возможно, она давно умела отстаивать своё мнение и письмо было обычным проявлением характера. Возможно, это первая осторожная попытка открыть отдельный канал связи между нами, который старшие не смогут полностью контролировать (я мельком посмотрел прошлую переписку Корвина с Марикой — это письмо было куда «живее» любого из них).

Я достал из ящика стола чистый лист бумаги, чернила и заточенное перо и неожиданно усмехнулся, поймав себя на мысли, что ХОЧУ написать ответ.

Симпатия возникла не столько к самой девушке — для этого я знал её слишком мало, — сколько к предложенному способу вести разговор. С таким человеком, как Марика, по крайней мере, можно было переписываться.

Я обмакнул перо в чернила, проверил кончик на краю чернового листа и после недолгого размышления начал.

Марика,

благодарю Вас за письмо. Я согласен, что вопросы, касающиеся нашего будущего, разумнее хотя бы иногда задавать друг другу напрямую.

Сведения, которые Вы получили, в основном верны. Я иду на поправку и вчера действительно впервые после болезни выезжал в город. Через два дня мой лекарь проведёт контрольный осмотр. Если он не обнаружит осложнений, я намерен вернуться в лицей в начале следующей недели.

Я также рассчитываю принять участие в предварительном отборе. Гарантировать место на осенних показах сейчас было бы самонадеянно: моё состояние улучшилось, но мне ещё предстоит восстановить форму и убедить наставников, что я способен работать в составе группы. Тем не менее, отказываться от этой возможности я не собираюсь.

Ваш визит не будет для меня ни утомительным, ни нежелательным. Я буду рад увидеть Вас и поговорить без посредников, насколько это позволят наши родители и правила приличия.

Вы справедливо заметили, что Ваше обучение и будущие решения также касаются меня. Я обнаружил, что знаю о Ваших нынешних занятиях и намерениях гораздо меньше, чем следовало бы. К какому пути Вы готовитесь и чего хотели бы достичь в ближайшие годы? Я предпочёл бы услышать это от Вас, а не в пересказе наших общих знакомых.

Корбин Даллос

Написанное я перечитал дважды, выискивая не столько ошибки, сколько неприемлимые фразы, случайные намеки или то, что можно принять за обещания. Нет, вроде все чисто и корректно.

Когда чернила подсохли, я приложил промокательную бумагу к последним строкам, сложил лист по памяти Корбина и нашёл в глубине ящика стопку чистых конвертов. Рядом лежали принадлежности для переписки: тёмно-красная палочка сургуча, короткая свеча в простом подсвечнике и небольшая личная печать. Не официальная матрица главы Дома, которой Эдвин заверял договоры и распоряжения, а собственный знак наследника — уменьшенный герб Даллосов с тонкой чертой под щитом.

На конверте я вывел имя адресата и пометку о личном вручении: «Госпоже Марике Вейр — лично».

Само написание адреса вызвало неожиданное удовольствие. Это было первое настоящее личное письмо в обеих моих жизнях: не заявление, не рабочая записка, не заполненный бланк и не поздравительная открытка с заранее напечатанным текстом. Послание, написанное пером человеку, который прочитает его в другом доме и сядет за собственный стол, чтобы ответить. Будет так же подбирать фразы, мысленно произносить их и прикидывать, подходят ли они друг к другу.

Древний аналог виртуальной переписки имел неприятные ограничения. Здесь нельзя удалить неудачную фразу, заменить её подходящим значком или через минуту отправить уточнение: «Я имел в виду совсем другое». Каждое предложение приходилось обдумывать заранее, ошибки оставались на бумаге, а ответ запаздывал минимум на несколько часов. Однако именно задержка придавала словам вес. Человек получал не поток случайных сообщений, половина которых забывалась сразу по прочтению, а один лист, ради которого отправитель выбрал бумагу, потратил время и выводил пером каждую буковку. В этом обнаруживалась своеобразная прелесть.

Я зажёг короткую свечу. Палочку сургуча нельзя было просто сунуть в середину пламени: материал закоптился бы, загорелся и накапал на конверт бесформенными чёрными сгустками. Память Корбина подсказала правильное движение я подержал конец палочки чуть выше огня и медленно поворачивал, равномерно размягчая сургуч; когда поверхность заблестела и начала поддаваться, нанёс материал на стык клапана конверта небольшим кругом.

Холодную сухую матрицу я поставил точно посередине, прижал без раскачивания и несколько секунд удерживал на месте. Поскольку сургуч твердел быстро, печать пришлось снять строго вверх, чтобы не потянуть за собой края рисунка. Оттиск вышел не музейно идеальным — круг слегка вытянулся с одной стороны, — но герб читался, черта под щитом не расплылась, а открыть конверт, не сломав печати, теперь было невозможно.

Я положил письмо на стол и обнаружил, что уже жду ответа от собственной невесты.

Хм… невесты…

Последнее слово по-прежнему звучало странно. Марику я ни разу не видел собственными глазами, только через обрывки памяти Корбина: светлые перчатки, спокойное лицо, ровный голос и несколько осторожных разговоров, в которых рядом неизменно сидели взрослые. Теперь за этими разрозненными образами появился разумный собеседник.

Что именно меня зацепило, определить было нетрудно. В прошлой жизни я почти каждый день с кем-нибудь переписывался, пусть большая часть сообщений состояла из рабочих вопросов, коротких шуток и ничего не значащих ссылок. Отдельного пространства для подобных разговоров здесь не существовало. В новой жизни меня окружали родители, сестра, лекарь, наставник и слуги; они заботились обо мне, оценивали состояние, обучали или пытались определить будущее. Марика первой из ровесников обратилась не к больному мальчику и не к наследнику Дома, а к человеку, чьё мнение хотела услышать.

Тоска по общению с противоположным полом тоже могла сыграть свою роль, но записывать первое любопытство в романтическое чувство было бы примерно так же разумно, как после одного чистого удара объявить себя фехтовальщиком. Мне понравился ум собеседницы, ясность и предложение разговаривать без посредников. Понравилось, что переписка создаёт отдельное пространство, в которое родители могут заглянуть лишь сломав печать и признавшись в этом. Этого хватало для простого интереса и совершенно не хватало для любви.

Я позвонил в колокольчик. Через минуту в комнату заглянула молодая горничная в сером платье и белом переднике. Имя должно было храниться где-то в памяти Корбина, но исчезло вместе с тем куском прежней жизни, который отвечал за лица младших слуг. Спрашивать сейчас означало подчёркивать забывчивость и плодить нехорошие слухи о наследнике, поэтому я обошёлся без обращения.

— Передайте письмо Марсдену и попросите сегодня же отправить его в дом Вейров.

Горничная приняла конверт обеими руками, поклонилась и вышла. Теперь оставалось ждать, а до тех пор стоило заняться собой.