Системный тактик 2 (СИ) - Крынов Макс - Страница 22

— Я хочу выехать в город, мам.

Она осеклась и медленно кивнула.

— Тогда я буду готова через полчаса.

Мира встала, подошла ближе и уже подняла руку (собиралась проверить мой лоб?). В последний момент она вспомнила о наших договорённостях и вместо этого поправила немного сбившийся воротник. Движение получилось привычным, пальцы задержались на ткани всего на мгновение, но я всё равно заметил усилие, с которым она удержалась от дальнейшего осмотра.

— Я рада, что ты чувствуешь себя лучше, Корбин, — тихо произнесла мать.

Томас помог выбрать одежду, подходящую для публичного семейного обеда: тёмный сюртук, серый жилет, чистую рубашку и перчатки. Никакой траурной чёрной тяжести, какую предпочитал прежний Корбин, но и ничего яркого. На лацкане появилась небольшая серебряная булавка с гербом Даллосов.

Самостоятельное одевание после тренировки превратилось бы в отдельную проверку Выносливости, поэтому я не стал отказываться от помощи лакея. Томас застегнул неудобные пуговицы, поправил манжеты и отступил, оценивая результат с профессиональным вниманием.

Из зеркала на меня смотрел худой, бледноватый подросток из старого Дома. Здоровым он пока не выглядел, но и немедленно нести его обратно в постель не требовалось. Серый жилет скрывал излишнюю худобу, сюртук хорошо держал линию плеч, а серебряная булавка напоминала, что у этого болезненного мальчика есть еще и статус.

Родители уже ждали внизу. Эдвин оделся строго и почти буднично (хотя его «будничный» сюртук сидел так, как на Земле сидели вещи, заказанные в дорогущих фирмах и подшитые по фигуре). Мира выбрала синее платье с глубоким декольте, серебряные серьги и небольшую шляпу с тёмными перьями. Рядом с ней отец выглядел ещё сдержаннее, но вместе они выглядели классно и даже гармонично.

Двери особняка открылись. Семейная карета ждала во дворе. Для Корбина она была обычной вещью: он ездил в ней с детства, смотрел в те же окна и, вероятно, обращал на устройство экипажа не больше внимания, чем человек с Земли на салон вызванного такси. Для меня же это была первая настоящая поездка в карете, поэтому приходилось старательно играть равнодушие.

Снаружи экипаж выглядел сдержанно: чёрный лак на всей поверхности кареты, серебряная окантовка и небольшой герб Даллосов на дверце. Ни позолоты, ни статуй предков на крыше, ни кучера в мундире, способном ослепить встречных блеском пуговиц. Роскошь проявлялась иначе — в безупречно подогнанных деталях, в одинаковых тёмно-гнедых лошадях, начищенной упряжи и лакее, который спрыгнул с козел и открыл дверцу прежде, чем мы успели к ней подойти.

Внутри богатство выражалось сильнее. Сиденья были обиты густым тёмно-зелёным бархатом, стены затянуты узорчатым дамастом, под которым чувствовалась мягкая набивка (не удержался, потрогал), а на окнах висели тяжёлые шёлковые занавески. Ручки и крючки сделали из серебрёной бронзы, на полу лежал толстый ковёр, а под ногами уже стояла обитая кожей грелка с горячим кирпичом. Ни одна деталь не кричала о цене, но я уверен, каждая просто стоила больше, чем обычная семья в этом городе могла потратить за год.

Я провёл ладонью по бархату сидения, сделав вид, будто усаживаюсь удобнее, и впервые в полной мере почувствовал масштаб положения, доставшегося вместе с чужим телом.

Дом Даллосов означал не только сорок комнат, архивы, слуг и фамильный герб. Он позволял за полчаса подать экипаж, занять три закрытых салона в одном из лучших заведений города и ни разу не поинтересоваться о ценах. Корбин вырос внутри этой системы и воспринимал её как естественную часть мира, подобно тому, как не замечал воздуха вокруг себя. Я же пока невольно подсчитывал каждое проявление власти и всё отчётливее понимал, что двенадцать тысяч золотых, казавшиеся чудовищной суммой, для Дома были не невозможностью, а задачей. Тяжёлой, опасной для счетов и требующей объяснений, но всё-таки задачей.

Так почему.?

Карета тронулась почти без рывка. Сначала за окном потянулся верхний квартал: высокие серые фасады, чугунные ограды, широкие ступени и деревья за кирпичными стенами. После недавнего дождя камень потемнел, в лужах на брусчатке дрожали отражения домов, а колёса встречных экипажей оставляли длинные мокрые полосы на брусчатке.

Я смотрел во все глаза, стараясь не вертеть головой, хотя рассмотреть желал все и сразу. Лонбрайдж из памяти Корбина достался мне отдельными кусками: дорога до лицея, дома знакомых семей, несколько магазинов и виденный издали Арочный квартал, но только теперь город впервые складывался для меня в единое пространство.

К верхнему кварталу примыкали деловые улицы. Вывески становились крупнее, дома — уже, движение — плотнее, а к запаху мокрого камня добавлялся запах каменного угля, кофе, конского навоза и речной сырости. По тротуарам шагали приказчики с папками, посыльные, женщины с корзинами и рабочие в грубых куртках. Газовые фонари ещё не зажгли, поэтому их чёрные столбы стояли вдоль обочины, похожие на черные спички.

Мира несколько раз называла знакомые здания и однажды спросила, не дует ли мне от окна. Ответил, что всё в порядке.

На перекрёстке экипаж замедлился. Возле стены сидел пьяный мужчина в разорванном пальто, один его башмак был перевязан бечёвкой, а подбородок опустился на грудь так низко, что со стороны нельзя было понять, спит он или потерял сознание. Чуть дальше шли трое матросов — не живописные морские волки из приключенческих книг, а усталые люди с испитыми лицами, красными руками и одеждой, пропитанной солью, дымом и дешёвым пивом. Один кашлял глубоко, с надрывом, и прохожие заранее освобождали ему дорогу.

Увидел мальчишку в слишком большой куртке — он разгружал ящики с повозки. Парень был младше Элины и двигался скупо, экономя силы — взрослый навык, который дети изучают не от хорошей жизни.

Карета Даллосов проехала мимо — тёплая, мягкая, защищённая от дождя, шума и большей части неприятных запахов. Я мог увидеть этих несчастных людей через стекло, посочувствовать им, а затем откинуться на бархатное сиденье и поставить ноги на грелку.

Прежний Корбин родился внутри подобной роскоши и видел главным образом клетку: обязанности члена Дома, оговоренную помолвку, чужие ожидания и расписанную заранее жизнь. Всё это никуда не исчезло, однако малец не видел крепости вокруг своей клетки.

Мне действительно повезло оказаться Корбином Даллосом. И дело было не столько в бархате или горячем кирпиче под ногами, сколько в самой природе моих несчастий. Даже будучи слабым, я все еще мог рассчитывать на семейные деньги и врачебное внимание. Мальчику у повозки такая же дрожь в ногах, как у меня, вероятно, стоила бы заработка, а может, и еды. Осознание своего счастья не делало приятнее семейные ограничения и не отменяло желания спорить за доступ к архиву, тренировкам и отстаивать собственное будущее, зато напоминало, из какой позиции я веду этот торг, и чего я избежал.

Кондитерский дом Валье находился на тихой улице возле театральной площади. На фасаде не было яркой вывески, меню или нарисованных пирожных; только имя «Валье», выведенное золотыми буквами на тёмном стекле. Случайного посетителя сюда, вероятно, не прогонят отсюда палками, но случайные посетители вряд ли вообще осмелятся заглянуть за такую дверь.

У входа дежурили швейцар и двое лакеев. Они узнали герб на карете и бросились к ней ещё до остановки: стоило ей замереть, как один распахнул дверцу, второй установил дополнительную ступеньку.

На противоположной стороне улицы замедлились трое прохожих. Кто-то узнал Эдвина, кто-то заметил Миру, а затем взгляды переместились на меня и задержались чуть дольше. Я выпрямился настолько, насколько позволяли мышцы, спокойно принял руку лакея и перенёс вес на левую ногу.

Черт…

Колено немедленно дрогнуло, мостовая качнулась ближе, а ладонь Эдвина оказалась под моим локтем раньше, чем Мира успела шагнуть вперёд. Отец не схватил меня и не потянул вверх, а лишь незаметно для остальных дал опору, которой хватило, чтобы самому восстановить равновесие и закончить движение. Со стороны это вполне могло выглядеть как обычная помощь при выходе из экипажа; по спокойному выражению лица матери я понял, что именно так случившееся и будет выглядеть во всех пересказах.