Шелк и порох - Лински Литта - Страница 1

Литта Лински

Шелк и порох

© Литта Лински, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть первая

Париж, август 1793

Глава 1

Старое, мрачное, величественное здание тюрьмы Консьержери на берегах Сены приковывало к себе взгляд и кого угодно заставляло задуматься о бренности жизни и переменчивости судьбы. Но Арман де Ламерти взирал на средневековый бастион без малейшего трепета, совершенно спокойно и даже с какой-то усталой скукой. В последние месяцы он ходил сюда, как ходит на службу какой-нибудь мелкий клерк, и испытывал по этому поводу схожие эмоции. Это была рутина, пусть и не лишенная полезности.

С тех пор как Арман стал членом революционного комитета, он многое повидал. Люди, отправляемые на гильотину, не нарушали его покоя, не лишали сна и аппетита. Он не испытывал к ним ни ненависти, ни жалости. Ему было все равно. Но вот что было ему далеко не безразлично, так это состояния несчастных, ценой которых они могли купить себе жизнь. Именно этим и занимались комиссии по реквизициям, в состав которых Арман попадал довольно часто: предлагали арестованным аристократам избежать гильотины, отдав в собственность революционного комитета то, чего революции не удалось лишить их до этого. Если в начале смутного времени у кого-то, как у самого Армана, хватило ума поместить свои состояния или хотя бы их часть в банки других государств, то задачей реквизиционной комиссии было уговорить заключенных передать все «в дар» на благо республики. Те, кто соглашался, получали жизнь, но лишались всего. Иные же предпочитали сохранить свои состояния для наследников.

Надо сказать, что Арман занимался реквизициями отнюдь не в интересах республики, а исключительно в своих собственных. С тысяча семьсот девяносто первого года его и так немалое состояние увеличилось практически вдвое за счет имуществ осужденных. Поначалу посещения тюрем его даже занимали. Тонкий знаток человеческой натуры, он с любопытством наблюдал, как борются в обреченных два могущественнейших инстинкта – жажда жить и любовь к собственности. Но потом это наскучило, и реквизиции стали рутиной.

– А вот и он! – услышал Арман и обернулся.

К нему быстрым шагом шли двое. Первый – молодой человек приятной наружности, в чертах которого читалась принадлежность к аристократии. Второй был антиподом своего спутника: грубые черты, злобное, лишенное мысли выражение лица, огромный рост и крепкое сложение сразу выдавали в нем наследственного простолюдина.

– Надо же! – ухмыльнулся здоровяк. – Видать, и впрямь прошли времена, когда знать валялась в постелях до вечера. Нынче на ногах раньше нас, грешных. Давно нас поджидаете, гражданин Ламерти?

Арман с презрением окинул его взглядом. Как же он ненавидел этого ублюдка! Хотя бы потому пора бросать все, что приходится выслушивать речи таких, как Парсен. Ничтожество! Башмачник, которому раньше Арман ни за что не доверил бы лакировку своих туфель, позволял себе подобный тон в разговоре с тем, чей плевок в его сторону был бы честью.

– Вы что-то задержались сегодня, Жерар. – Арман намеренно обратился лишь к молодому человеку.

– Ты прав, извини, что заставили ждать. – Юноша улыбнулся. Его приятная улыбка должна была стать залогом примирения между Арманом и Парсеном.

Все трое торопливо прошли в ворота тюрьмы, пересекли двор, миновали тюремные коридоры и оказались у дверей жандармской приемной. Арман первым распахнул дверь и обвел скучающим взглядом собравшихся там людей. Несчастные аристократы, чей облик нес печать лишений и душевных страданий, и – в противоположность им – сытые, по большей части тупые лица жандармов. Все как обычно.

Нет, не все! Глаза Армана вдруг остановились на женском лице. Единственная среди мужчин женщина, а точнее юная девушка, невольно приковывала к себе взгляд.

– Какая красавица! – услышал Арман за спиной тихое восклицание Фабри.

Заключенная и правда была чудо как хороша. Она была слишком худа, бледна, платье ее и волосы находились в беспорядке, который, несмотря на все усилия обладательницы, невозможно было скрыть. И все же эти недостатки лишь оттеняли природную красоту. Девушка была невысокого роста, великолепно сложена, что было очевидно вопреки худобе, имела идеальный овал лица, прелестно очерченные губы, не потерявшие нежно-розового цвета. Светлые с золотистым отливом локоны были распущены и струились водопадом по плечам и спине из-за невозможности в условиях тюремной жизни укладывать их в замысловатые прически. Но больше всего поражали ее глаза. В обрамлении темных пушистых ресниц они сверкали глубокой голубизной горного озера. Девушка была прекрасна!

Арман считался знатоком и ценителем дамской красоты, а потому с удовольствием любовался юной заключенной. Ей же (это читалось в выражении лица) были крайне неприятны любопытные и откровенные мужские взгляды.

– Ох, какая лапочка! – Парсен тоже заметил ее. – Ты моя, красавица!

Омерзение, возникшее на лице девушки и остальных заключенных, его не смутило – скорее раззадорило.

– Что скривилась? Неужто тебе не по нраву любезности настоящего мужчины? Привыкай, милочка, потому что я тебя забираю. Ты выйдешь из тюрьмы – и вовсе не на гильотину. Причем это не будет стоить тебе ни единого экю[1], в отличие от остальных присутствующих. Я забираю ее! – обратился Парсен к жандармам и своим товарищам по комиссии.

Живое лицо девушки, на котором легко читалась смена чувств, изображало крайний ужас.

– Не так быстро, Парсен, – спокойно прервал разглагольствования бывшего башмачника Арман. – Девушка пойдет со мной.

– Это еще почему? Я первый решил ее реквизировать! – Парсен грубо расхохотался собственной шутке.

– Потому что я председатель реквизиционной комиссии, гражданин Парсен. Надеюсь, вы об этом не забыли?

– Я хочу забрать девчонку! Прошли времена, когда знать заправляла и указывала нам наше место. Теперь место знати здесь! – Парсен указал на скамьи, где сидели заключенные, но тут же осекся. В составе комиссии было двое бывших аристократов против него одного – выходца из народа. И если с Арманом его связывала давняя антипатия, порой перераставшая в открытые ссоры, то с Жераром де Фабри Парсен обычно пребывал в довольно мирных отношениях, чему, впрочем, способствовал гораздо более незлобивый, веселый характер Фабри, чем сдержанность или симпатия самого Парсена.

– Девушка пойдет со мной, – повторил Арман. – Это официальное решение председателя реквизиционной комиссии. Можете оспорить его на очередном заседании комитета, гражданин Парсен. Но не советую. Едва ли за этой малюткой числится большое состояние, а жажда отправить ее на эшафот вряд ли будет в членах комитета слишком сильна. В любом случае я обращу внимание комитета на тот факт, что изначально вы сами планировали поступить с девицей так, как поступил я, и гражданин Фабри это подтвердит.

Парсен понял, что проиграл. В изворотливости ума он бесконечно уступал Арману. Кроме того, Арман изучал право в Сорбонне, а потому был весьма сведущ во всяких юридических ухищрениях.

– Итак, – обратился Арман к начальнику жандармов, – девицу я забираю. Предайте мне ее документы, будьте добры.

– Да что же это такое! – не выдержав, подал голос пожилой мужчина из числа заключенных. – Вы словно работорговцы на невольничьем рынке. Вы говорите о человеке! Как можно забрать ее, словно собственность или рабыню?! Опомнитесь! Неужто в вас не осталось ничего человеческого?

– И кто у нас заговорил о человечности? – Арман сверился с папкой досье, составленных на каждого заключенного. – Месье де Контильяк… Не сомневаюсь, что вам хорошо знакома атмосфера невольничьих рынков. Ваши плантации в Новом Свете наверняка нуждаются в постоянном притоке рабов и рабынь, и если не вы лично, то ваш управляющий постоянно покупает тех, кого можно назвать человеком, как и эту девицу. Почему же вас так возмущают наши действия? – Арман поморщился от слова «наши», которое вынужден был употребить, невольно поставив себя на одну доску с Парсеном. – Или то, что можно в Гватемале, никак не допустимо в Париже?