В Поисках Персефоны (ЛП) - Иден Сара М. - Страница 36

Счастливая кобылка. Она, по крайней мере, могла фыркать и бить копытами от досады. Персефона же не могла сделать ничего, кроме как стоять на холоде и гадать, не лишилась ли она всего в тот день, когда приняла предложение Адама.

— Несчастное создание, не находите?

Персефона подняла взгляд и увидела смутно знакомое лицо, расплывшееся в кривой, щербатой улыбке, пока человек наблюдал за тем, как Лютик брыкается и фыркает.

— Похоже на то. — Почему этот человек, одетый как помощник садовника, казался ей таким знакомым? Она смотрела, как Лютик щелкает своими опасными на вид зубами в сторону Джона. — Возможно, у нее дурной нрав.

Мужчина поджал губы, отчего сеть морщин на его лице стала еще гуще, и задумчиво покачал седой головой.

— Попала сюда несколько месяцев назад. С ней дурно обращались. Она не верит людям. Считает, раз с ней один раз поступили плохо, то и другие так же сделают.

— Но Джон никогда не причинит ей боли. — Персефона наблюдала, как Лютик продолжает буйствовать.

— Не имеет значения, — мужчина втянул воздух сквозь щербины в зубах. — Она не подпустит его к себе. Будет стоять на своём до последнего вздоха, покуда ад не разверзнется.

Персефона почувствовала, как к щекам прилил румянец — ей нечасто доводилось слышать подобные грубоватые выражения.

— Кажется, это безнадежное дело. Интересно, почему Джон продолжает пытаться?

Лютик попыталась лягнуть Джона, которому удалось уклониться от мечущихся копыт.

— Безнадежных дел не бывает, Ваша Светлость, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но взгляд оставался на удивление

ясным. — Для каждого создания в этом мире найдется тот, кто мог бы его спасти. Нужно только попытаться.

Почему у Персефоны возникло чувство, что она упускает что-то жизненно важное в этом крайне странном разговоре?

— Так Лютик больше боится или злится?

— Боится. — Человек кивнул с нажимом. — Годы жизни в страхе.

— Я думала, вы сказали, что она здесь всего несколько месяцев.

— Раньше всё иначе было. — Мужчина снова повернулся к загону. — Не кидалась на каждого встречного. Дружелюбная была.

— Что же случилось? — Откуда он так много знал о Лютике? Сопровождал ли он лошадь от прежних владельцев?

— Сломили. Оставили в одиночестве. — Мужчина навалился на забор, наблюдая за тем, как человек и животное испытывают друг друга на прочность. — Она выбрала нападать первой. Чтобы больше никто не смог сделать больно.

— Это трагично.

Джон стоял к беспокойному созданию ближе, чем несколько минут назад, приближаясь медленно и осторожно — так, как он делал это неделями.

— Истинно так.

На этом разговор закончился. Они вдвоем молча стояли рядом, наблюдая, как Джон и Лютик оценивают друг друга. Странная пара, что и говорить. И те двое в загоне, и эти двое наблюдающих.

«Для каждого создания в этом мире найдется тот, кто мог бы его спасти. Нужно только попытаться».

Персефона оглянулась на своего спутника. Это казалось абсурдно философским замечанием для человека, который на первый взгляд производил впечатление бедняка, отягощенного невежеством, которое, к сожалению, неизбежно сопутствовало нищете.

— Джон делает успехи с Лютиком.

Персефона так быстро обернулась на звук голоса Адама, что почувствовала, как теряет равновесие. Он протянул руку и придержал ее.

— Из-за снега земля скользкая, — сказал Адам тихо и как-то натянуто. Его руки на кратчайший миг задержались на ее талии.

Персефона могла лишь кивнуть. У него был взгляд, который она хорошо знала, но никогда раньше не видела на его лице. Она помнила, как этот взгляд преследовал ее в зеркале утром после смерти матери. Повитуха передала ей ребенка, Артемиду, и в тот момент она поняла, что потеряла нечто глубокое. Больше, чем просто мать — она потеряла детство.

В тот день она впервые забрала волосы наверх — то, что большинство девочек не сделали бы еще несколько лет. Глядя на свое отражение, Персефона помнила, как ее поразила суровость собственного выражения лица, эта боль, страх и неуверенность.

— Ты в порядке? — прошептал ей Адам, явно в полном замешательстве.

Персефона могла лишь смотреть на него в ответ. Она знала это выражение в его глазах. Неужели оно было там всегда? Как она могла упустить нечто столь знакомое?

«Что с тобой случилось?» — безмолвно спросила она.

— Пожалуй, холод для нее чрезмерен, — предположил человек, о котором Персефона почти забыла. — Сегодня лютый мороз.

— Возможно, ты прав, Джеб. — Адам кивнул. Он, казалось, слегка улыбнулся ей, почти ободряюще. — Я вернулся с намерением проводить Ее Светлость до замка.

— В самом деле? — тихо спросила Персефона, все еще изучая эти глаза, в которые, как ей казалось, она никогда по-настоящему не заглядывала прежде.

— Моя мать обучила меня кое-каким манерам, прежде чем исчезла. — Адам пожал плечами, предлагая ей руку.

Мгновенная напряженность в его взгляде говорила о многом. Персефона вложила свою руку в его локоть, мысли ее неслись по кругу. Исчезла? Персефона видела мать Адама на свадьбе. Она определенно никуда не исчезала. Что он имел в виду?

— Хорошая чашка горячего чая согреет ее, — сказал Джеб.

Адам кивнул ему.

— Доброго дня вам, Фалстоун, — бросил Джеб на прощание и снова повернулся к Джону и Лютику.

Адам увел Персефону от загона к внутренней стене и тропе, ведущей обратно к замку.

— Фалстоун? — в замешательстве спросила Персефона.

— До смерти отца я был лордом Фалстоуном, — ответил он, и беспокойство в его голосе усилилось. — Титул учтивости.

— Джеб знал тебя тогда?

Адам ответил едва заметным кивком.

— Он провел в Фалстоуне почти всю свою жизнь. Много лет был главным садовником.

— А теперь?

— Ревматизм, — ответил Адам. — Он все еще присматривает за живой изгородью. И время от времени помогает сыну в конюшнях.

— Джону, — сказала Персефона, и на нее внезапно снизошло озарение: фамильное сходство, его знания о Джоне и лошадях. Джеб был отцом Джона.

— Остался ли в Фалстоуне кто-то ещё из прежних слуг? — спросила она, хотя все её помыслы были лишь об Адаме. Что сталось с его матерью? Какая беда выжгла его взгляд, оставив лишь пустоту? Эта боль никуда не исчезла, она лишь таилась за маской безучастия, которую Персефона лишь теперь, с замиранием сердца, начала приподнимать.

— Миссис Смитсон начинала здесь простой горничной, — Адам шел подчеркнуто прямо, чеканя слова с тем ледяным бесстрастием, за которое его обожали бы в лучших лондонских гостиных. — С тех пор минула целая вечность. Что же до Бартона, он служит в Фалстоуне по меньшей мере столько же, сколько я живу на свете.

Адам мог сколько угодно казаться безразличным — Персефона больше не доверяла своему умению разгадывать его жесты или тон, — но сама она, без сомнения, была охвачена самым живым интересом. Бартон, дворецкий, знал Адама всю его жизнь. Как и Джеб. И, вероятно, миссис Смитсон.

Если кто и понимал эту загадку, за которую она вышла замуж, так это они. Но как можно подойти к собственным слугам с таким вопросом?

«Извините, не могли бы вы растолковать мне, что за человек мой супруг?» — Это звучало просто нелепо.

Персефона украдкой взглянула на Адама. Его взгляд был устремлен строго вперед. Она шла слева от него, именно так, как он, по её подозрению, и рассчитывал. Она неизменно оказывалась по левую руку. Его шрамы, в этом она не сомневалась, были ключами к его душе, такими же, как и то необъяснимое замечание о матери.

Ей отчаянно требовался кто-то, кто помог бы истолковать это. Но она доберется до сути, в этом была уверена. Глубоко внутри она чувствовала: разгадать этот шифр для неё теперь жизненно важно.

25.

У матери был талант подбирать слова. Судя по письму этой уважаемой дамы, имя Адама повторяли на все лады в каждой столичной гостиной. На сей раз «избранные десять тысяч» решили развлечься, строя догадки по поводу его недавней женитьбы.