Против течения (СИ) - Романова Наталия - Страница 21

Вообще-то, я в детском доме росла, удивить обсценной лексикой невозможно, у меня на неё выработался иммунитет, а здесь замерла, ошарашенная словесной конструкцией.

– А тебя твой боженька не накажет за мат? – спросила я, цепляясь за рубашку Захара, дыша на него перегаром. – Вам же нельзя сквернословить, пить, курить, вступать во внебрачные связи, – перечислила я то, что услышала от «собутыльников», когда поинтересовалась староверами в их селе.

Оказалось, здесь много живёт старообрядцев. Два больших течения, и ещё одно – поменьше, но тоже староверы, а вообще течений этих – море разливанное.

Сейчас же в Кандалах старообрядцев становится больше и больше. Люди приезжают из городов, стремятся к истокам, к экологии, обосновываются большими семьями. Уже мест под строительство домов не хватает, не смотри, что кругом тайга.

По закону строить можно в черте населённого пункта, а пункт все свои возможности исчерпал. Председатель и главы общин обивают чиновничьи пороги, ищут выход.

В Кандалах и музей старообрядчества открыли, который в связи с близким расположением природного парка – места паломничества туристов, – стал популярной точкой на карте.

– А тебя не накажет за то, что за цветами не ухаживаешь? – протянул он, заставив меня замереть.

Это что, какой-то новый грех, помимо озвученных семи, или сколько их?

– У меня насос не работает, – вдруг заныла я, желая исправиться и искупить хотя бы этот грех.

Достаточно того, что я детдомовка, сирота, владелица части дома аж в целом сибирском селе – описаться, какое счастье! – и приехала учить домашних детей разнузданности и разврату.

Жалко себя стало невозможно.

За что мне это всё? Насос этот дурацкий за какие провинности?

Я отправилась чинить насос, или хотя бы окончательно сломать, чтобы боженька увидел, что насоса нет, а значит, и греха нет.

Нету ручек – нет конфеток!

Так-то!

И если у меня была хотя бы крошечная надежда на то, что я думала тихо про себя, лишь дыша на Захара, я бы смогла с этим жить, но думала я вслух.

С выражением, практически декларируя, будто на сцене стояла.

До насоса я не дошла. Свалилась в декоративный прудик, обнесённый камнями, с сидящими на них фигурками лягушек, который когда-то наверняка красовался кубышками и водокрасом. Сейчас же на поверхности цветущей воды колыхалась ряска.

Ободрала коленку, локоть, ударилась бедром, наглоталась воды, и чуть не захлебнулась, вспомнив, что плохо плаваю.

Выловил меня, нетрудно догадаться кто.

Он же заволок в дом, доставил в ванную, в недрах шкафа откопал ночнушку бабушки, наверняка её ровесницу, стащил платье с меня и надел вот это… в цветочек.

Потом меня выворачивало так, что я всерьёз думала, что умру. Не от грязной воды, хотя и от неё наверняка тоже, от «дедовой настоечки» вперемешку с шампанским… и держал меня, очевидно, тот же герой.

Он же поил чем-то, кажется раствором марганца, но точно сказать я не могла.

Теперь же мне предстояло умереть от стыда.

С добрый утром, Виталия Генриховна!

И как не вспомнить великолепные слова Nicole Hugo из песни «Goeiemorgen, morgen», не то, чтобы я знала нидерландский язык, только случаются моменты, когда все русскоязычные им владеют.

В надежде, что Захар Дорофеевич ушёл, я выбралась из ванной комнаты. На цыпочках двинулась в спальню, в которую путь лежал через кухню.

Надежды, увы, не оправдались.

Захар оставался на том же месте, холодильник был закрыт, на плите стоял закипающий чайник.

Он резко обернулся, быстро скользнул по мне взглядом, я же в панике вцепилась в полотенце, прикрывающее лишь небольшое расстояние от декольте до середины бедра, или того выше, мгновенно перевёл глаза к окну, уставился на тюль, сквозь который пробивался уже оранжевый солнечный цвет.

Я рванула в спальню. В панике натянула широкую футболку, нацепила юбку ниже колена, хоть она и не была предназначена для дома. Не шорты же едва прикрывающие попу надевать.

Без того нарисовалась, хоть сквозь землю провались, а лучше не показывайся на глаза незваному гостю…

– Спасибо, что помогли, Захар Дорофеевич, – выдавила я из себя, когда выползла на кухню.

Именно выползла, потому что тянула я до последнего, надеясь, что всё как-то само собой рассосётся.

Осёл сдохнет, падишах помрёт, Земля сойдёт с орбиты – любой из вариантов подошёл бы.

– Как чувствуешь себя? – оценивающе посмотрел на меня. – Хотел завтрак тебе приготовить, хотя бы кашу, или бульон сварить, ты ведь не постишься, – уверенно заявил он, да так, что стало стыдно, что не держу пост. Будто мало мне стыда, ещё и это присовокупил. – Только у тебя нет ничего, кроме чая, – развёл он руками, будто упрекая в пустоте холодильника.

– Простите... Может, чаю, Захар Дорофеевич? – внезапно я решила поиграть в радушную хозяйку. – У меня сырки есть, глазированные, – отрапортовала.

– Спасибо, не ем в чужом доме, – отрезал он в ответ. – Можно на «ты» и по имени, если тебе удобно, Вита… Генриховна, – последнее прозвучало со скрытой издёвкой. – Вообще-то мы перешли на «ты» ночью, но боюсь, ты не помнишь.

– Не помню, – нахмурилась я. Интересно, что ещё я не помню? – Не ешь в чужом доме? – подняла я глаза.

Готовить я не умела, да, но сырки не я делала, отравиться шансов почти нет.

– Нам не полагается, – спокойно ответил он.

В это время пространство тесной кухни прорвал рингтон телефона. Захар поднёс его к уху, предварительно выудив из заднего кармана джинсов.

– Да, Лиза? Прости, так получилось. Скоро буду. Нет, нет, не у неё, – огрызнулся он.

Интересно, у кого «у неё»? И какое мне дело до этой «неё»?

Единственный мой интерес – чтобы Захар поскорее уехал, а по дороге к Лизе его настиг приступ внезапной амнезии, потому что я понятия не имела, как жить со всем, что случилось сегодня ночью.

– А телефон полагается? – выпалила я, глядя на гостя.

Помнила, как Филипп рассказывал, что староверам нельзя пользоваться техникой, хотя постепенно и в их домах появляется бытовые удобства. Большая часть детей посещает школы, некоторые даже в институты поступают, вот как Василиса – на медицинский замахнулась!

– У меня все отчёты в электронном виде, предлагаешь голубиной почтой с налоговой, поставщиками и банками общаться? – усмехнулся он.

– Ну, не знаю… – промямлила я, совсем запутавшись.

Вчера, кажется, всё было понятно.

Старообрядцы – это такие древние люди, которые совсем недавно признали плуг, сеялку, двигатель внутреннего сгорания и документы, живущие по своим строгим законам, не пьющие, не курящие, не ругающиеся матом.

В общем, почти святые, не хватало холщовой рубахи и лаптей для полноты образа.

А здесь и мат, и телефон, дорогой модели, между прочим, ультрасовременной.

– Староверы, как себе их представляет большинство, живут только в воображении этого большинства. В Москве, как ты помнишь, столице нашей родины, существуют действующие старообрядческие церкви, больше десяти, разных согласий. В Рогожской слободе находится сердце старообрядчества-поповства, а на Преображенском кладбище в церкви Воздвижения Креста Господня – центр беспоповства. Я тебя уверяю, люди туда приезжают на общественном транспорте или своих машинах, и все пользуются телефонами. Так по всей стране, есть центры на Урале, В Московской области, Ленинградской, Поволжье, храмы, молельные дома, за границей тоже. У нас есть отшельники, сильные верой и духом, живущие строго по канонам и заветам, но в такой глубинке, в сравнению с которой Кандалы – оплот цивилизации. Ничего не знать о собственной стране, верить ереси, рождающейся в головах малообразованных людей, должно быть стыдно, Вита Генриховна.

Я открыла рот от неожиданности. От того, что меня отчитывали, как первоклашку, нашкодившую во время урока.

– Выпей чай, я заварил, поспи ещё, и приготовь чего-нибудь, если сможешь, – продолжил он занудствовать, глядя на меня сверху вниз во всех смыслах. – Насос я починил, – добавил. – До свидания, я спешу.