Ворона цвета сажи (СИ) - Вран Карина - Страница 35

Я будто бы шагнула в океан: живой, бушующий, исполненный энергии.

Моргнула. Открыла глаза — в темноте, испещренной полосами лилового света. Лайтстики у фанатов Кевина такие…

Это и к лучшему. Цветы жакаранды — мой фон для песни — тоже лиловые.

Я подняла микрофон. Шум толпы стихал, как молкнущее эхо.

Музыка!

Фортепиано, виолончель и скрипки. Музыка кружит, уносит с первых тактов. Как вьюга — из лиловых лепестков.

Я запела на путунхуа: нежно и вкрадчиво, как если бы рассказывала сказку на ночь. Всё ещё затемненный зал, лиловые «звезды» — самое время для сказки!

А главная составляющая — вовсе не вихрь из искусственных лепестков. Душа, вложенная в каждый звук, в каждую ноту…

Свет постепенно усиливается, ширится от моей одинокой и хрупкой фигурки. Кажется, что он исходит от меня. Я — распространяю свет.

Прозрачный, как голос горных ручьев, хрустальный перезвон колокольчиков вплетается в мелодию.

— Прекрасное далеко,

Не будь ко мне жестоко.

Пропела я на русском.

Этого не было в плане. Где-то сейчас хватается за сердце и пьет местный аналог валерьянки кто-то из организаторов концерта… Пусть. Очухаются.

А подарить людям частичку своей настоящей — русской! — души не так часто выпадает мне шанс.

— Жестоко не будь.

Тоска уходящего детства — второго, и оттого даже больше ценимого — и беззащитность перед неизвестностью грядущего.

— От чистого истока

В прекрасное далеко…

И надежда, хрупкая, и вместе с тем — безграничная. Там, за горизонтом, всех нас ждет что-то светлое.

…Не пепел ядерных взрывов, как в видении-предсказании от Мироздания или снах Кейси Ди из «Небесной сети»…

Там, где послезнание сталкивается с верой в лучшее, рождается мечта.

— Я начинаю путь.

Зал зашумел: со сцены казалось, что это дышит гигантское существо, причем я это дыхание ощущаю изнутри его организма.

Не прочувствовали? Зря рискнула? Провалилась?

Пой! Переживать будешь после выступления…

Дальше я пела на понятном (не всем, но большинству) путунхуа. К кульминации свет залил весь многотысячный зал. Разом вспыхнули все прожекторы Колизея, освещая зал золотыми и лиловыми лучами.

Конструкция потолка — та самая перевернутая пирамида — отразила свет обратно вниз. Я стояла в центре, словно в сияющем аметисте в оправе из золотых лучей.

Не пела — летела душою и звуком. Такие уж у меня крылья…

— В прекрасное далеко

Я начинаю путь.

Отзвучали последние ноты.

Допели — высоко и щемяще — виолончель и скрипки, стихли звуки фортепиано. Дольше всех не умолкали колокольчики. Их хрустальный перезвон разносил отзвуки мелодии моей души по бетонной громадине концертного зала.

Им в такт пульсировало мое сердце.

Тишина.

В этой невозможной тиши раздался всхлип. Не вороний — кто-то из зала, из первых рядов, разрыдался в голос.

А затем разразились овации.

Кажется, мой голос смог донести до них — свет надежды.

— Всем спасибо! — выкрикнула в микрофон на кантонском, повторила на мандарине, и голос все-таки дрогнул. — Всем добра.

Прижала руки с микрофоном к груди. Услышали ли зрители биение моего сердца? Оно ведь заходилось, как сумасшедшее.

Кто-то что-то кричал по-кантонски. Возгласы накладывались друг на друга, смешивались в неразборчивую «кашу» голосов. Вроде бы, кто-то проорал на мандарине, что любит меня.

— Мэй-Мэй! — всё ж таки договорились, что скандировать дружно, зрители. — Повтор! Повтор! Повтор!

— Я маленькая девочка, и у меня нет такой выносливости, как у старших коллег, — с улыбкой ответила в микрофон. — Спасибо всем вам! Обещаю выйти к вам позже!

…А ещё организаторы, как выйдут из полуобморока из-за моего русского выкрутаса, выскажут этой вороне за сбитый график.

Я тут так-то не одна. И вообще — приглашенная гостья.

— Ещё! — не сдавался зал — Повтор!

Порывисто кивнула.

Душа у людей развернулась! Обратно не сворачивается, не лезет в привычное, отведенное для нее пространство.

Подняла руку, призывая к тишине. Волшебство: все разом смолкли.

Без оркестра, а капелла запела, наполняя огромную чашу-пирамиду словами припева. На великом могучем.

Если строить мосты, то не ограничиваясь материком и Гонконгом. А сразу прокладывать тропинку к родным мне-прошлой березкам и осинкам. Драгоценными воспоминаниями я переплела нить мелодии. Любовью к моим-новым родителям украсила звуки.

Детство: топленое молоко, земляники целая горсть, рукавички, связанные бабушкой, солнечные зайчики и огромный-преогромный мир, который только и ждет — твоих шагов.

Слова прозвучали насыщенней, ярче. Пусть их никто и не понял — на слух, зато уловили — от сердца к сердцу — идущее от меня тепло.

— Спасибо! — поклонилась я. — Я к вам вернусь!

Пообещала, чтобы отпустили.

Затем, уже в сужающемся коридоре вне сцены, эта ворона упала в объятия Мэйхуа. Ноги не держали, они стали ватными, казалось, по самую шею.

— Я так тобой горжусь, моя девочка! — пылко зашептала моя хорошая. — А-Ли, почему ты плачешь? Ты ведь прекрасно справилась.

— Это от счастья, — всхлипнула я. — Люблю тебя, мама. И папу! Давай ему позвоним? Прямо сейчас?

Бате я экстренно признавалась посредством мобильной связи в высоких дочерних чувствах под недоумевающими взглядами стаффа. Подоспели: проверить оборудование, поправить макияж (было бы что поправлять, я его весь вытерла о мамину блузку). А тут такой эмоциональный фонтан.

И к нему не пробиться. Стража из верной Чу, суровой Шу, да ещё и мать моя чуткая — последней линией обороны.

— Вам нужно подождать.

Нет, я не хочу становиться певицей. Слишком много эмоций на одну маленькую меня!

Но на сегодня концерт не закончен. Второй выход — «Споем» с видеорядом из «Небесной сети».

Совершенно другие переживания. Нужно быстро-быстро перенастроиться.

Это будет долгий вечер.

Гонконг, ты его запомнишь! Обещаю.

Глава 17

Реветь в три ручья незадолго до второго выхода на сцену было непредусмотрительно. Веки опухли, в глазках появилась краснота…

Концертная фея пуховки (организаторы предоставили весь необходимый стафф), творя свою магию, морщилась и хмурилась, что делало её лицо кислым, как зеленая китайская слива.

Ферментированная и засахаренная. Сахар в её случае — это приклеенная улыбка. Пробовали одновременно улыбаться и хмуриться? Не пробуйте, а то тоже станете похожи на ферментированную сливу (их употребляют для похудения и очищения организма).

Если «уме» (плод зеленой сливы) съесть свеженьким, с веточки, вам обеспечен спазм лица. Настолько он кислый.

Китайцы не могут не есть то, что полезно, только потому, что оно невкусное! Из «уме» делают маринованные кислые и даже соленые сливы, варят сиропы (тоже кислые), и делают мэйцзю. Настойку-сливянку. Вкус последней мне неизвестен, только название знаю.

Отчего кисла гримерша? Я ей своими эмоциональными слезками подножку подставила.

Не все огрехи реально исправить за короткий срок. Если её «товар» выйдет к публике с припухлостями, это не останется незамеченным. Основной удар примет «объект» оштукатуривания, то бишь, эта ворона.

В локации, где за прыщик хейтят сильнее, чем за жестокое обращение (и не только с животными), любое отклонение «визуала» осуждаемо.

Недостаточно белая кожа, недостаточно ровная кожа, недостаточно матовая кожа… Несоответствие цифровому образу!