Системный тактик (СИ) - Крынов Макс - Страница 13

Я поставил стакан на столик.

— Мам… Нам нужно поговорить.

Она насторожилась, но села на край кресла и поставила поднос рядом.

— Хорошо, милый. Говори.

— Я сам не позвал слугу вчера вечером. Мне хотелось пить, но решил выспаться, потому что меня мутило, и я не хотел, чтобы из-за одного стакана воды началась тревога на весь дом.

Мира медленно выдохнула.

— Корбин, если слуги не выполняют моих указаний, это неправильно. В твоем состоянии ты не должен думать о том, как защитить их от моих замечаний.

— Ты права, безусловно. Но я говорю о другом. Если бы я попросил воды, пришел бы слуга. Он наверняка увидел бы, что я бледен, и передал бы это тебе. Потом ты пришла бы и задала сотню вопросов: почему я бледный, плохо ли мне, правда ли мне не плохо, почему я не позвал раньше и почему не сказал, что бледный. Потом вызвали бы лекаря, поставили стул у двери, оставили кого-то в коридоре. В итоге я не попросил воду, потому что знал, что за этим последует.

Мать смотрела на меня с болью.

Именно здесь разговор мог сорваться. Она могла сказать, что я преувеличиваю, что она волновалась, что вчера я лежал на каменном полу без сознания, что я ребенок, а ребенок не знает, как сильно взрослые тревожатся о его здоровье. Она могла прикрыться любовью, как козырной картой.

Но что-то в моей речи ее удержало, и мама промолчала.

Я использовал это. Наклонился к ней и заговорил мягче:

— Нам нужны границы, мам. Не потому, что я перестал быть твоим сыном или хочу оттолкнуть тебя. Я будущий лорд, мам. Даже если после вчерашнего это стало сложнее, даже если мне придется менять путь, я все равно должен расти, принимать решения и отвечать за себя. Но как мне становиться сильнее, как учиться самостоятельности, если каждое мое неудобство превращается в семейное событие? Мне же такими темпами захочется скрывать не только мелочи, вроде желания попить, но и что-нибудь важное.

Мира отвела покрасневшие глаза. Голос дрожал:

— Какие границы, милый?

Я говорил медленно, взвешивая слова.

— Первое. Ты не будешь править план Варрена без меня, Хорна и самого Варрена. Ты можешь получить копию, задавать вопросы, просить объяснений, но не нужно вычеркивать нагрузку только потому, что она выглядит жестокой. Пожалуйста.

— Я не собиралась…

Я молча посмотрел на нее. Она выдерживала мой взгляд несколько секунд, но затем все же отвела глаза.

— Ну, может, и собиралась исправить кое-что… Если нагрузки были бы большими…

— Второе. Если я прошу Хорна или кого-то из учителей прийти ко мне, я не думаю, что нужно сначала спрашивать у тебя разрешения. Если разговор касается тренировок, учебных материалов или моего восстановления, я имею право говорить с наставником напрямую.

— Но ты еще ребенок! — сказала она с мольбой.

Ага, ребенок. В пятнадцать-то лет.

— Если каждый разговор взрослые проводят через тебя, как мне учиться самостоятельности? — спросил я. Мама не ответила. В ее глазах стояли слезы, но она держалась.

— Как я понимаю, есть и третье условие?

— Да. Не стоит ставить в моей комнате стул и наблюдать за мной без моего согласия. Если лекарь скажет, что нужно наблюдение, я соглашусь. И если мне станет хуже, я обязательно позову, мам. Я держу колокольчик под рукой.

Вот тут она не выдержала.

Лицо у нее скривилось, по щекам пробежали слезки. На секунду я увидел не леди Даллос, не хозяйку городского особняка и не женщину, привыкшую держать прислугу в кулаке, а мать, которая вчера увидела сына на полу и сегодня слышит, что ей надо поумерить собственную любовь.

— Я боялась за тебя и до сих пор боюсь, — всхлипнула она. — И, наверное, буду бояться даже тогда, когда ты станешь старше и начнешь думать, что я не замечаю, как ты врешь мне ради моей же пользы… Но ты прав в одном: если ты начнешь прятать что-то от меня, мне будет куда хуже.

Она встала, подошла к двери, взяла стул и отодвинула его к стене у камина. Маленький, но значимый жест.

— Сегодня никто не будет сидеть у двери без приказа лекаря. Я не обещаю, что не буду заходить, потому что не смогу обещать такого и не хочу лгать тебе. Но и ты, Корбин, тоже обещай мне кое-что.

Я насторожился.

— Если боль в груди повторится, если у тебя пойдет кровь из носа, если случится обморок или почувствуешь себя плохо, ты позовешь меня сразу. Скрывать такое глупо, опасно и жестоко по отношению ко всем, кто вчера стоял вокруг тебя в зале. Я не требую права знать каждую твою мысль, Корбин, но я требую, чтобы ты делился со мной действительно важным. Я твоя мать.

Это было разумно.

— Согласен, — быстро сказал я. — Если мне станет плохо, я позову.

Мира взяла чашку с подноса и протянула мне.

— Это не лекарство. Мята и корень от тошноты. Можешь не пить, если не хочешь.

Редкий случай, когда мать оставила выбор.

Я взял чашку. Напиток был теплым. Я почувствовал вкус мяты, за ней — слабую горечь корня. Не тяжелая лекарственная горечь укрепляющих настоек, а бытовой вкус средства от тошноты.

Желудок не взбунтовался.

Я сделал паузу, потом еще глотнул.

Хуже не становилось. Значит, можно.

— Спасибо.

Я допил, поставил чашку на столик и почти сразу перешел к следующему вопросу.

— Еще я хотел спросить у тебя о помолвке.

Мира медленно выпрямилась, в одно движение она снова стала леди Даллос.

— О помолвке с Марикой?

Сразу после имени всплыла и фамилия Дома.

Марика. Марика Вейр.

Дом Вейров. Не самый старый, но цепкий, богатый и близкий к Торговой комиссии при городской Арке. У них меньше красивой боевой славы и портретов предков с оружием, чем у Даллосов, зато они намного богаче, заключили больше договоров, держали склады по всему городу, имели отличных извлекателей и нескольких людей в городском совете. Помолвка с Даллосами давала им благородную линию, а Даллосам — лишнее влияние и доступ к торговым каналам.

Перед глазами Корбина на миг возникла девочка в светлых перчатках.

Теперь у нее было имя.

Марика.

— Да, — сказал я. — Что случится с помолвкой после вчерашнего испытания?

Мира выпрямилась еще сильнее и ответила с достоинством, отточенным годами семейных переговоров.

— Вчерашнего испытания не было, милый, — спокойно улыбнулась она. — По крайней мере, в том виде, в каком ты думаешь. Мы обставили это как семейную проверку. Ее результаты не внесут в реестр лицея и не покажут никому. Варрен составлял медицинское заключение для нас, а не для городской комиссии. Мастер Хорн даст отчет твоему отцу. Слуги знают только, что тебе стало дурно после перегрузки, и мы довели до них историю, что ты потребовал задействовать артефакт на полную мощность и перенапрягся. Да, неприятно, что все будут знать о твоем недомогании, но удара по репутации не будет.

В голове что-то щелкнуло. Я не применял навыки, не открывал окно класса и не пытался обдумать ситуацию, но тактик уже стал частью меня, и полученная информация сама выстроилась в вывод: позволить семье заменить провал удобной легендой — плохая идея. История, где Корбин перенапрягся из-за СЛИШКОМ ХОРОШЕГО результата, кажется лучше только сегодня. Она защитит репутацию, зато потом мне придется соответствовать этой «удобной легенде».

Я сказал медленно:

— Не удивлюсь, если скоро разлетится слух, что я сделал все почти безупречно, но тело не выдержало сильного потока маны.

— Не безупречно, нет. Так грубо никто врать не станет.

— Как вам в голову пришла эта замечательная идея? — спросил, не удержав сарказма.

Она посмотрела на меня уже строже.

— Корбин, милый, твоя помолвка, твое положение в лицее, наши отношения с Вейрами, отношение слуг к тебе, разговоры в чужих клубах и гостиных — все это не пустяк. Потеря репутации может закрыть перед тобой двери, которые потом не откроют даже деньги твоего отца.

— А ложная репутация откроет?

— Ложная репутация даст тебе время, чтобы стать сильнее.

Ага. А потом стать сильнее не получится, мы придумаем что-то еще, и ты увязнешь во лжи. Милый.