Системный тактик (СИ) - Крынов Макс - Страница 1

Системный тактик

Глава 1

Во двор я выехал почти вовремя. Солнце уже успело нагреть асфальт, подъездную дверь и металлический поручень у пандуса.

Во дворе пахло краской и сырой землей от клумб, где некто ранним утром полил аккуратненькие кусты.

Субботник, судя по объявлениям в домовой группе, должен был закрыть все проблемы разом: облезлые бордюры, заросшую дальнюю клумбу, вечный мусор возле гаражей, разбитые бутылки под сиренью, ржавую урну у второго подъезда.

У бордюра возле парковки работали трое: седой мужик из третьего подъезда, которого я постоянно видел по утрам с овчаркой, полная женщина в старой кепке (старшая дома, видимо) и парень лет двадцати, державший кисть с неохотой и страданием, будто его вытолкнули из квартиры силой и под угрозой смены замка.

Как-то маловато людей собралось. Договаривались на девять, я даже опоздал на несколько минут. Может, потом подойдут?

Рядом стояли открытые банки с черной и белой краской, стопка газет под крышкой, банка растворителя, а на испачканном каплями краски картоне лежали несколько чистых кисточек разного размера.

Я остановил коляску у края тротуара, посмотрел на руки этих троих, на их усталые лица и на пустые окна дома, за которыми наверняка сидело человек сто с больными спинами, занятыми детьми, важными делами и твердым убеждением, что именно их отсутствие ничего не поменяет.

— Дайте мне кисточку, — сказал я, подъезжая ближе и разворачивая коляску боком, чтобы не мешать проходу и не пачкать резину свежей краской.

Женщина в кепке обернулась первой, окинула меня взглядом от лица до подножек. Хотела возразить, но передумала. Не решилась обидеть человека, который приехал поработать туда, куда остальные не дошли на здоровых ногах.

— Кисточку? Конечно, держи, — она протянула мне кисть с длинной ручкой и вручила газету. — На, хоть на колени положи. Давай перила сверху покрасишь, а снизу мы пройдемся?

— Да, давайте.

Кисть шла неровно, потому что рука у меня быстро уставала от неудобного угла, зато сидеть рядом с перилами в коляске оказалось удобно. Через минуту я поймал нормальный ритм: окунуть кисть в краску, убрать лишнее о край банки, провести кистью раз пять, чтобы не пришлось переделывать, сдвинуться на ладонь вперед, снова окунуть кисть…

Седой мужик выпрямился, потер поясницу тыльной стороной ладони, посмотрел на дом и внезапно заговорил: громко, явно не собравшимся, а всем, кто прятался за окнами:

— В домовую группу писали три дня подряд! Звали людей выйти на пару часов, просили хоть как-то поучаствовать, а теперь снова вышли четыре человека. Остальные, небось, вечером начнут объяснять, что краску выбрали не ту, что раскрасили неровно, и двор у нас опять выглядит запущенным!

Я мысленно согласился.

Поколение выросло осторожное, хитро выучившее слова про свои права, про комфорт, личные границы, эмоциональное выгорание и заботу о себе. Я не считал себя старым, всего тридцать пять, но иногда мне казалось, что мы все вместе подошли к краю большой проблемы. Когда сменится поколение стариков, выросших в СССР и привычных к труду, уже некому будет вздыхать, выходить и делать. Вон, уже сейчас нас здесь четверо, а потом что будет?

Я красил вертикальные столбики и думал, что позвать людей в нынешнее время можно, но делать это объявлением в домовой группе бесполезно. Нет, народ надо завлекать хитрее, а объявление не создает желания поработать, не дает повода выйти в выходной из своей уютной квартирки. Субботник надо было подавать не в виде обязанности, а как-то иначе. Игрой, спором, вызовом, чем-то живым и достаточно заразительным, чтобы человеку захотелось стать частью события.

Способ Тома Сойера пришел в голову сам, и я усмехнулся, проводя кистью по облупившейся краске: заставить людей захотеть красить забор, убедить их, что им доверяют редкое удовольствие, дать каждому ощущение допуска к чему-то особому. Жаль, в нашем дворе этот способ не сработал бы, эту историю все знают.

А что сработало бы?

Хм…

Сработало бы другое: две-три девчонки в коротких топиках и шортиках и с кисточками, подпись в чате и в местных сторис: «Мальчики, выходите, нам одним бордюры не одолеть!». Через полчаса возле подъезда появились бы те, кто месяцами не замечал облезший двор, через час кто-нибудь принес бы колонку, еще через час началось бы соревнование между подъездами, а к вечеру нашлись бы люди с мангалом, термосами, водой и мешками для мусора. Может, даже посиделки бы устроили, как устраивали их раньше, во времена Союза.

Я даже прикинул, как это провернуть без лишнего позора: написать старшей дома (или подойти к ней напрямую, вон она, красит бордюр), она за администратора группы, найти пару соседок из тех, кто и так выкладывает фоточки с прогулок и кофе, предложить им позвать людей на «дворовый челлендж», снять короткое видео, где люди не выглядят загнанными добровольцами. Надо было не просить выйти на труд, а дать людям повод выйти к другим людям. Участие в видимом общем действии еще могло зацепить.

— Ты чего улыбаешься? — спросила старшая дома.

— Продумываю план дворового перевоспитания, — сказал я и описал, что стоит сделать. Парень с кистью впервые за все время оживился и даже кисточкой начал двигать быстрее.

Договорились, что ради эксперимента попробуем сделать это в воскресенье, если сегодня не докрасим.

Пару часов я поработал, потом ладонь занемела, поясница устала от долгого сидения в наклоне. Я вернул кисть женщине, пообещал спуститься еще раз после обеда и медленно покатил к подъезду.

Подъем по пандусу дался нормально, лифт пришел сразу, а коридор встретил пыльной тишиной. Закрыл квартиру на замок и снова остался один.

Может, я тоже во двор выбрался, чтобы с людьми побыть, а не поработать?

Дома было тихо и тоскливо. Холодильник гудел на кухне, часы в комнате громко тикали. Надо телевизор включить, чтобы бодрый голос какого-нибудь телеведущего разогнал тоску.

Я вымыл руки, насколько позволили раковина и старая губка, отмыл пальцы от черных пятен, посмотрел на ладони с остатками краски под ногтями и почему-то испытал спокойное удовлетворение, хотя сделал смешной объем работы, за который стыдно даже считать себя участником субботника. Тело устало, плечи ныли, шея затекла, но в этой усталости было хоть какое-то доказательство, что день прошел не зря.

Поем и обратно, решил я, доставая из холодильника контейнер с курицей, хлеб, сыр, немного салата, который уже начал вянуть у краев.

Я разогрел еду, поставил тарелку на стол.

Первый кусок курицы я прожевал торопливо, потому что хотел скорее вернуться к заметкам, а третий вдруг застрял в горле.

Я попытался вдохнуть и не смог: грудь дернулась, горло сжалось, но воздух не вошел. Глаза сами нашли стакан воды, хотя я уже понимал, что вода здесь не поможет. Я попробовал кашлянуть, но не вышло.

Внутри поднялась паника.

Я ударил себя кулаком в грудь, потом еще раз, попробовал наклониться вперед, оперся животом о край стола, как советовали в сети, дернулся, попытавшись надавить на низ груди, но коляска отъехала назад.

Воздуха не было.

Я знал, как делать самостоятельный прием Геймлиха, слышал советы и читал инструкции, но все они существовали для человека, который стоит, упирается в спинку стула, давит себе под ребра. Не для инвалида на коляске.

Я трижды слышал рассказы, как кто-то давился во время застолья, и каждый раз рядом были люди, шум, руки, крики, кто-то хлопал по спине, кто-то вызывал скорую, кто-то вспоминал нужный прием, и потом эту историю рассказывали другим с нервным смехом, с облегчением, с обязательным финалом о чудесном спасении. О случаях, где человеку становилось плохо дома, в одиночестве, я не слышал ни разу. Похоже, такие истории не переходят в семейный анекдот, потому что рассказчик просто умирает.

Я попытался взять телефон, но пальцы плохо слушались, экран расплывался перед глазами из-за навернувшихся слез. Я нажал боковую кнопку, хотел вызвать экстренный набор (хотя что они успеют?), но промахнулся, телефон упал на пол.