Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 79

‐ Всё то же самое. Только про скорость забыл.

‐ Я разгонялся!

‐ Ты разгонялся вниз. А потом сидел на трёхстах и ждал.

Он обиделся и полчаса молчал, а после ужина подсел обратно и стал разбирать со мной всё сначала, по минутам, чертя палкой по земле. Насчёт того, что он два месяца ходил за мной хвостом и в первый же самостоятельный день привёз девятнадцать дырок, я ему не сказал ничего. И Батя тоже. Он только вечером, проходя мимо, задержался у его машины, посмотрел на строчку по фюзеляжу и пошёл дальше.

Машину Артёма чинили полтора суток. Заболотный обошёл её кругом, спросил в воздух, идёт ли задняя кромка под замену целиком, ответил сам себе, что не целиком, а от третьей нервюры и наружу.

Фанеру ставили новую, на клею, прижимали струбцинами по краю, а середину давили мешками с песком, потому что струбцина туда не доставала. Руль поворота обтягивали заново: полотно принесли из БАО, а строчила укладчица Нюра. Эмалит клал Пахомыч и гонял всех, кто подходил с папиросой.

Клава набивала ленты рядом, под чехлом от пыли, и посмотрела на Артема, который крутился рядом с капониром.

‐ Мальчишка хороший. Только зря он борозду свою на бронеспинке всем показывает.

‐ А что такого?

‐ Примета, – она прижала звено большим пальцем. – У нас говорили: хвалиться, что мимо прошло, к следующей.

Третьего мы отработали три вылета и никого не встретили. Во втором я пустил Артёма вперёд и полчаса ходил у него сзади. Стрелять было не по кому, а курс он держал и один раз довернул сам, не спрашивая. Четвёртого утром Барабаш приставал ко мне у кухни с вопросом, правда ли, что «фоккера» от «худого» можно отличить по звуку, и если да, то как это услышать.

‐ Никак. У тебя в кабине свой мотор орёт.

‐ А Пахомыч говорит, можно.

‐ Пахомыч у нас глухой на одно ухо. Вот пусть вторым и слушает.

Он остался при своём и пошёл к машине, дожёвывая.

Вылет был обычный, на прикрытие войск, второй за день. Над Молдаванским нас потолкали минут двенадцать, никого не сбили и никого не потеряли. Голубь повёл всех домой. Передок прошли на трёх тысячах, потом стали снижаться. Внизу тянулись лиманы, потом пошла своя земля, и вот тут все и расслабились.

Их было двое, и они шли за нами от самого Молдаванского, выше и в стороне, и держались в солнце. Я их не увидел. В тот вылет вообще смотрел вправо.

‐ Барабаш, вверх!

Кузьмин крикнул вовремя. Только между «вверх» и тем, чтобы ручка пошла на себя, всегда есть время, и в тот раз его не хватило.

Я обернулся. Ведущий прошёл сверху сзади наискось, отработал по машине Барабаша длинной очередью, ушёл вниз и вперёд, разгоняясь, и второй за ним. Мы кинулись следом вчетвером и сожгли остатки горючего впустую.

У Барабаша загорелось в корне левой плоскости, там, где баки. Он прошёл ещё километра полтора со снижением, ровно, никуда не отворачивая, и в эфир не сказал ничего. Фонарь он не сбросил. Потом лонжерон, видимо, дожгло: плоскость отошла вверх и назад, и то, что осталось, пошло к земле кувырком, обгоняя её.

Упал он в километре от дороги на Абинскую, на своей территории. Туда съездили в тот же вечер на полуторке – Заболотный, Пахомыч и двое из БАО. Вернулись затемно, и Пахомыч, слезая через борт, попросил, чтоб его сегодня ни о чём не спрашивали.

Хоронили пятого утром у станицы, рядом с теми двумя, майскими.

Кузьмин после того вылета сел на землю у колеса, спиной к капониру, и просидел так, пока его не позвали. С декабря он имел привычку подпевать себе под нос, не разжимая губ. Механики к этому привыкли и по звуку определяли, где он. С пятого он перестал. Ведомого ему до самого отлёта не дали, и он ходил третьим в звене Голубя.

Вещи разбирал Гуреев. Разложил на плащ‑палатке, переписал в тетрадь и стал складывать в мешок: бритва, ремень, кисет, две фотокарточки, мундштук наборный из плекса, с проложенной фольгой от папирос – тот самый, что они с Пахомычем клеили в мае и который вышел неожиданно красивым, слоистым, как леденец.

Дальше вышла заминка. Мать и сестра у Барабаша жили под Кременчугом, а Кременчуг был у немцев и оставался у них уже второй год. Гуреев посидел, потом достал свою жестяную коробку, вынул лишнее, положил внутрь сложенный вчетверо лист с адресом и убрал обратно в ящик. Мешок он сдал в штаб под расписку, до особого распоряжения. Кременчуг возьмут. В этом я был уверен твёрдо.

Шестого и седьмого стало заметно тише. Мы ходили на прикрытие войск, висели над своим квадратом по двадцать минут и возвращались. Седьмого в первом вылете нам всё‑таки попались двое, разошлись с нами на встречных, и один после моей очереди задымился и ушёл со снижением на юго‑запад. Записывать я его не стал, и Кондрату ничего не говорил.

Во втором вылете «Ольха» продержала нас над квадратом четверть часа и отпустила раньше срока, объявив, что в воздухе пусто.

Аркашу шестого впервые поставили с Захарычем на боевой. Вернулся он, зарулил, заглушился и минуты две не мог отстегнуться, потому что от волнения дёргал не за ту пряжку. Захарыч дождался, пока он выберется, и объявил при всех, что ведомый у него не потерялся, чего он лично не ожидал.

Восьмого разразилась гроза. Она собиралась с полудня, поднялась с юго‑запада стеной и к вечеру накрыла нас так, что в землянке из‑под наката текло в трёх местах. Гремело часа полтора. Вода на поле стояла озёрами, и к утру было ясно, что до вечера не подсохнет. Дежурное звено Батя оставил в готовности, а остальных после обеда отпустил к ерику – по эскадрильям и по очереди, не дальше запруды. Возвращаться по красной ракете.

Ерик за станицей был так себе. Но ниже станицы стояла полуразваленная мельничная запруда, и под ней ерик разливался в омут, глубокий, с песчаным дном у ближнего берега с ключами на середине. Вода сверху была тёплая, а на глубине такая ледяная, что ноги чуть не сводило.

Пахомыч выстроил всех ещё на берегу и объявил порядок. Сперва идут девчата и с ними Клава. Час чтоб духу мужского не было ближе двухсот шагов, потом уже мы. Порядок он же и охранял, стоя на бугре с полотенцем через плечо и время от времени покрикивая, что всё видит.

Час мы просидели в тени лозняка, и Спиридоныч, привёзший на телеге бидон с квасом, успел рассказать про соседку по квартире в Ростове, которая двенадцать лет держала на общей кухне свой примус и не давала им никому пользоваться.

Потом пошли мы. Вода проняла холодком так, что перехватило дыхание. Ил под ногами у берега был мягкий, тёплый, живой, а дальше начинался песок. Рубец на воде повёл себя странно: стянуло, потом отпустило, хотя после грозы часто побаливал.

Кондрат в воду не пошёл. Сел у самой кромки, разулся, опустил ноги и объявил, что плавать не умеет, а учиться в тридцать четыре года поздно. Его пытались уговорить, но он упёрся, и его оставили в покое. Гаврилов нырял с запруды, каждый раз с новой позы, и на третий раз достал со дна подкову. Ее весь вечер прикидывали к чему приколотить, а Пахомыч объяснил, что вешать её надо рогами вверх, иначе счастье вытечет.

Сам Пахомыч полез под берег за раками, объявив, что нащупает их с закрытыми глазами. В итоге вытащил руку с прокушенным пальцем.

Патрон в воду пошёл сразу без раздумий. Плавал он отлично, гораздо лучше, чем ходил. Вылез он у самой кучи с гимнастёрками, встал среди них и отряхнулся так, что досталось всем.

Артём плавал далеко и долго, вылез, оделся первым и сразу хлопнул себя по нагрудному карману. Пётр в воду зашёл последним и сначала не снимал гимнастёрки. На него никто не смотрел, и он это заметил, зашёл по грудь и лёг на спину, раскинув руки. Рапорт Маше вернули ещё в конце мая. Он сообщил об этом между делом, глядя в небо, и тут же стал рассказывать про деда, который в молодости переплывал Дон туда и обратно, а один раз проспорил и полез в воду в октябре.

Бани в станице не нашлось. Тут моются в хате, в корыте. Под баню приспособили пустой саманный сарай на краю, с земляным полом. Каменку сложили из битого кирпича и набили голышами с ерика, котёл взяли от разрезанной бочки, полок сколотили из двух снятых дверей и уложили на чурбаки. Топили по‑чёрному: дым уходил в дверь и в дыру под коньком. Первую партию пустили, только когда он выветрился.