Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 75

Голубую линию мы прошли на второй минуте после излучины. С воздуха она, конечно, не выглядела как прямая: лиманы в камыше, дороги между ними на насыпях, вдоль насыпей россыпь ячеек и разрытая земля.

Зенитки включились за три минуты до цели. Сперва клали ниже и правее, потом пристрелялись. Разрывы вставали чёрными кляксами и уходили назад. Одна вспухла прямо в строю, между вторым и третьим звеном. Никто не шелохнулся.

‐ Кама, я Верба. Ложусь на боевой, – сказал Бирюков скучающим голосом.

Девятка легла на боевой. Я отошёл в сторону и вверх, чтоб не мешать и чтоб солнце не било в глаза.

Бомбы пошли одновременно от всех девяти. Сверху это выглядит нелепо: из‑под машин сыпется мелочь, крутится и отстаёт, а потом внизу встаёт пыль полосой. А потом понимаешь, что полоса эта в километр.

Дальше – разворот вправо со снижением, и вот тут они, наконец, разогнались, а мы ожили.

Сверху отозвался Кузьмин:

‐ Я третий. Четвёрка справа сверху, работаю.

Я их не видел. А Артём заметил.

‐ Пятый, я второй! Пара снизу сзади, идут под строй!

Я перевалил на крыло и упал вправо и вниз, разворачиваясь навстречу. Двое шли с набором, целясь в замыкающее звено, ведущий уже начал доворот. Дистанция была метров четыреста, и я знал, что с четырёхсот ничего не выйдет. Но ударил всё равно.

Трассы прошли перед ним, и он дёрнулся вниз – то, что надо. Атака сорвалась, замыкающая тройка прошла, стрелки у них замолотили. Второй «худой» полез вверх, я за ним не пошёл.

Артём остался справа сзади и не отстал ни на метр. Месяц назад он бы вылез вперёд. Потом стало тесно. Сверху свалилась четвёрка Кузьмина, кто‑то прошёл поперёк, чей‑то мотор тянул на восток белой нитью, в эфире хаос: позывной, высота, «прикрой», треск. Я держался левой стороны, трижды выходил на тех, кто лез под строй, и никого не достал: стрелять приходилось издалека только чтобы отогнать.

Голубь один раз рявкнул на всю группу.

‐ Не гоняться! Кто ушёл – того нет.

Правого крайнего в третьем звене зацепило на отходе, и чем – зениткой или очередью – я не заметил. Из мотора у него потянуло сначала белым, потом серым, и он стал отваливать вправо и вниз, отставая от девятки.

Восьмёрка ушла вперёд. Одна «пешка» осталась.

‐ Первый, я пятый. Отставший тянет. Разрешите остаться.

‐ Оставайся. Ситников с тобой.

‐ Верба, я пятый. Идём с вами.

‐ Понял, пятый. Спасибо, – ответил Бирюков со вздохом.

Мы с Артёмом легли по бокам от подбитого. Он шёл со снижением, внизу проходили те же лиманы, только очень медленно.

Двое появились справа сзади минуты через три.

Я их увидел вовремя: весь вылет только и делал, что выворачивал шею вправо назад, потому что слева против солнца ничего не разбирал. Они шли не спеша. Знали, что мы никуда не денемся.

‐ Артём, ты со мной. Не отрывайся, что бы я ни делал.

‐ Понял.

Ведущий пошёл первым. Я развернулся навстречу с набором и встал так, что он прошёл надо мной. Стрелок с «пешки» ударил по нему длинной и мимо. «Худой» вывалился слева, полез вверх и заложил вираж на новый заход.

И вот тогда он сделал ошибку – заложил вираж в мою сторону. Я довернул раньше, и он вылез мне в кольцо сам, боком, с задранным крылом. Когда он влез с краями, нажал.

Обе пушки вдарили между кабиной и хвостом. Оттуда полетело что‑то плоское, кувыркаясь, потом машина осела, будто из неё вытащили стержень, и пошла вниз с левым креном без дыма. Я проводил её взглядом и заставил себя оторваться.

Второй уже был сзади.

‐ Отворот влево, отворот! – заорал Артём, и я бросил ручку влево и от себя.

Трассы прошли над фонарём. Я успел разглядеть на борту не номер, а угольник, и понял, что этот подойдёт ближе. Артём срезал угол и ударил ему в лоб, мимо, но тот отвернул.

Дальше минуты четыре мы толклись между ним и «пешкой». В вираж он не лез, после каждого захода уходил вверх, а нам подниматься за ним было нельзя: внизу тащился подбитый. На третьем заходе он достал Артёма – у того из левой плоскости вылетело несколько щепок.

‐ Живой?

‐ Живой! Управление есть!

На четвёртом заходе он не пришёл. Просто отвернул и ушёл на юго‑запад, и я долго ещё не верил, что всё.

Излучину «пешка» перевалила на семистах метрах. До своего поля она не дотянула бы, и Бирюков разрешил садиться, где получится. Приземлился у нас: заходил длинно, шасси выпустил над самой границей поля, коснулся с перелётом метров на двести, но полосу удержал и встал у края, где кончался накатанный участок.

К нему побежали все. Лётчик вылез сам, штурман тоже. У стрелка‑радиста перекосило люк, левое плечо и рука были в крови. Клава прибежала с ключом и монтировкой и командовала так, будто это её экипаж.

‐ Не тяни его! Не тяни, тебе говорят, дай я подлезу.

Люк она отжала за минуту. Стрелка увезли к врачу. Он был в сознании и по дороге объяснял, сколько дисков расстрелял.

Лётчик обошёл машину, посчитал дырки, сбился и пошёл считать заново с хвоста. На правом моторе не было половины капота.

‐ Это вы шли слева?

‐ Мы.

Он посмотрел на меня, потом на Артёма и ничего не добавил, только вытер ладони и пошёл к штабной землянке сообщить своим через дивизию. Штурман задержался, спросил, кто снял первого, и пообещал доложить: он видел, куда тот вошёл в землю.

К вечеру за ними приехала полуторка. У штурмана в носовой кабине осколком разворотило остекление, и панели там всё равно шли под замену – их сняли и оставили нам.

Ещё под вечер к нам сели двое «яков» из соседней дивизии: у ведомого потёк радиатор, и он не рискнул лететь через горы. Их закатили на дальнюю стоянку, и весь ужин технари ходили смотреть.

Плексом от «пешки» занялись сразу после ужина, у капонира, пока не стемнело. Материал был отличный: толстый, без желтизны, куски большие. Обычно на такое шли осколки от своих фонарей, а те мелкие и мутные на изломе.

Барабаш взялся точить мундштук. Приволок ножовку по металлу и зажал кусок между двумя дощечками.

‐ Не жми, – Кузьмин следил за ним, не поднимая головы от своего. – Полотном веди, а не плечом. Он у тебя оплавится и заест.

Он делал рамку для карточки – той самой из планшета с женой и Ленкой, углы у неё давно обтрепались. Он вырезал две пластины, скруглил края напильником и возился с кромкой. Прошёл шкуркой, наложил на сукно зубного порошка, плюнул и стал водить туда‑сюда. Матовое на глазах становилось прозрачным.

Зимина к тому времени все уже звали Аркашей. Он взялся выпилить накладку на боковину гармошки. Достал самодельную чертилку, провёл по плексу две риски и полез к Барабашу.

‐ Ты по риске веди, а не на глаз.

‐ Умный какой.

‐ Я в инструментальном цеху три года отпахал. Там за такое по рукам давали.

Пахомыч встал над всеми и объявил, что толку не будет: склеить плекс нечем, а у Барабаша задумано хитро – мундштук наборный, слоями, с фольгой от папирос.

‐ А чего тут клеить, – я подгрёб к себе горку опилок. – Опилки собери, залей растворителем, пусть постоит с полчаса. Будет кисель. Так и склеится.

‐ Каким растворителем?

‐ У оружейников спроси. Или у Заболотного, у него в ящике стоит.

Пахомыч взял щепоть опилок, растёр, понюхал и повернул ко мне здоровое ухо.

‐ Это я знаю. Это разводка. Мы так у себя на автобазе в тридцать восьмом стёкла на приборах чинили – сотрёшь напильником, разведёшь и мажешь. Только у нас лучше выходило, потому что мы на солнце сушили.

‐ А тут, что, солнца мало?

‐ Тут ветер, – Пахомыч посмотрел на меня с некоторым сожалением. – Ветер пыль несёт, она в шов сядет, и шов будет серый.

Он ушёл за банкой, вернулся и всё делал сам, никого не подпуская.

Артём ничего не мастерил, сидел, обхватив колени, и наблюдал за Кузьминым. Потом взял обрезок, стал вытачивать что‑то маленькое и прикрывал ладонью, когда кто‑нибудь наклонялся.

Аркаша поднял голову.

‐ А вот скажите, кто с какого воюет? Видно я один тут в новеньких хожу.