Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 49

У Ерёмы через день заклинило правую пушку на первой же очереди.

Вернулся он злой, с полным боекомплектом левой, и Клава при нём разбирала механизм на брезенте и ничего не говорила, а потом показала на ладони кусочек чего-то бурого.

— Смотри-ка, ржа.

— Откуда?

— Оттуда, что жидкого на донышке. — Она сдула его с ладони. — Кладу по капле, где без него совсем никак, остальное держу насухо. У меня их вот таких за неделю семь штук набралось.

— А попросить?

— Просила. Обещали к первому.

Ерёма постоял, посмотрел, как она собирает механизм, и ушёл к Пахомычу.

Утро двадцать седьмого было ясное и низкое.

Солнце вставало прямо в створе полосы, и снег гнал его свет обратно вверх, так что на взлёте в кабине белело со всех сторон разом. Левым глазом я на такое смотреть не мог совсем — он начинал слезиться и косить, и приходилось поворачивать голову, чтобы поймать мир правым.

Я взял с коптилки сажи на палец и провёл себе под глазами две широкие полосы, от носа к скулам.

— Командир, ты чего?

— Так надо. Скула белая, она сама светит снизу в глаз. Закоптишь — не светит.

Кондрат обошёл меня кругом и посмотрел на полосы издали, потом взял сажи сам и попробовал на тыльной стороне ладони.

— Как у дикарей, — определил он с уважением.

К обеду с полосами ходили Ерёма и Гаврилов, а к вечеру и Голубь, который сперва фыркал. Пахомыч, увидев это дело, объявил, что так делали у него на автобазе в тридцать восьмом, когда варили на солнце, и что придумал это он сам, но никому тогда не было интересно.

Щёки в те дни у половины полка были бурые.

Ла-5 в кабине греет мотором, но по левому борту, у сектора, тянет всегда. Кондрат выменял на махорку в хуторе гусиного жира в консервной банке и мазал меня перед вылетом, как мажут ребёнка, придерживая за подбородок. Мазать по рубцу он не решался и обходил его.

— Давай и его мажь, там как раз нужнее.

— А не защиплет?

— С чего это?!

Тело моё к концу той недели дошло до простой и удобной устроенности: оно ело всё, что дадут, и спало где придётся, и не мёрзло нигде, кроме зашитого бедра, которое к ночи начинало ныть. За едой я перестал следить вовсе. Спиридоныч раза три подкладывал мне вторую порцию молча, а на четвёртый заметил, что я «поперёк себя жру, а всё как жердь».

Второй вылет двадцать седьмого пошёл нам навстречу над самой рекой.

Их было девять, «лаптёжники», строем в три звена, и шли они с юго-запада на переправу, а выше и сзади висело прикрытие, четвёрка. Увидел я их раньше всех — не потому, что глаз хороший, а потому, что смотрел в правильное место: они уже третий день заходили от солнца через одну и ту же балку.

— Сокол — Голубю. Девять на два часа ниже, четыре сверху за ними.

— Вижу. Работаем по низу, вторая пара связывает верх.

Мы свалились на них с восьмисот метров, поперёк строя.

Ведущее звено успело развернуться в круг и высыпать не туда, куда собиралось: бомбы легли в лёд у берега, лёд вздыбило чёрным, и вода пошла поверх. Строй у них разъехался, и вот тогда началась настоящая работа, потому что «лаптёжник» на выходе из пикирования — машина тяжёлая и предсказуемая, и всё, что нужно, это оказаться там, где он выйдет.

Гнаться за ними я не стал, а подождал.

Один пошёл вниз от круга, вытянулся, начал выбирать, и я поймал его на выходе, когда он ещё висел на скорости и не мог ни отвернуть, ни поднырнуть. В кольце он у меня рос ровно и медленно. Четыреста. Триста. Двести пятьдесят.

Обе пушки дали короткую, полторы секунды, по кабине и мотору.

Он не загорелся, но сломался. Просто перестал быть машиной: правая плоскость сложилась вверх, и то, что осталось, пошло к земле кувырком, роняя куски.

Стрелок второго успел по мне отработать, и три дырки я привёз в правой консоли, ближе к законцовке.

Дальше мы их гоняли до самой балки. Они высыпали кто куда, один волочил дым и тянул на запад, и Ерёма увязался было за ним, но Кузьмин рявкнул на него так, что слышно было, наверное, и немцам.

Сели все. Голубь после посадки прошёл мимо меня к КП и ничего не сказал.

Ровно через час нас подняли снова.

Пётр в эти дни летал лучше, чем когда-либо.

Ровно, без единого лишнего движения. Он больше не лез вниз за подранками и не бросал ярус, а держал свои полторы тысячи и снимал тех, кто подставлялся, и за четыре дня записал двоих. Гаврилов при нём ожил и перестал орать в эфир по всякому поводу.

На земле он держался так же ровно, и от этого было хуже.

Ответа из санитарного управления не приходило. Гуреев на четвёртый день сам подошёл к нему у КП и объяснил, что запрос ушёл не в одно место, а в два, что раньше нового года ждать нечего и что молчание бумаги ничего пока не означает.

— Ясно.

— Вот ничего тебе не ясно. Ты уже сосчитал и решил, я по лицу вижу.

Вечером я нашёл его на обычном месте, за капониром, на снарядном ящике.

Он сидел с подветренной стороны, потому что от ветра у него теперь всегда слезились глаза, и та кожа, что наросла после ожогов, на морозе краснела и блестела.

— Я тут вот что подумал, — начал он. — Если её перевели, то перевели вместе с личным делом. А личное дело идёт по своим бумагам, не по почте.

— Ну.

— Значит, она где-то числится. Не может человек нигде не числиться. — Он дощелкал до мизинца и начал сначала. — Не может же, Коль.

— Не может.

Дальше он ничего не сказал, а посидел ещё, потом встал и пошёл проверять, зачехлили ли ему машину, хотя чехлы Гаврилов затянул при нас обоих час назад.

Пополнение привезли двадцать восьмого, на полуторке, вместе с почтой и двумя бочками.

Их было трое: Плужников, Соснин и Барабаш. Все трое из одного училища, все трое в новых, необмятых куртках, у всех троих в петлицах по кубарю, и налёт на боевом — у одного двадцать два часа, у двоих по восемнадцать.

Батя разговаривал с ними у КП минут двадцать.

— За ведущим ходить. Не отрываться. Не гоняться. Стрелять с двухсот, а не с восьмисот, потому что с восьмисот вы только себя обозначите. — Он оглядел их. — Задача у вас на первый месяц одна: летать и возвращаться. Сбитых с вас никто пока не спрашивает.

— Товарищ капитан, а если он сам подставится? — это Барабаш, круглолицый, с ямочкой на подбородке.

— Тогда бей. Только сперва посмотри, кто у тебя сзади.

Меня Батя после этого отозвал в сторону и сказал, что Соснин пойдёт со мной.

Я стоял и не сразу понял, что это значит. Ведомым я ходил у Голубя чуть не с первого своего боевого, и место справа сзади было мне привычно, как своя рука.

— Не тяни лицо, Соколов. Машин девятнадцать, летать на них некому. Голубь берёт Плужникова, ты — Соснина, Барабаш пойдёт к Захарычу.

— Понял.

— Ведущий отвечает за двоих, Соколов. — Батя дёрнул подбородком в сторону стоянки. — Вот и привыкай.

Соснин оказался длинным, узкоплечим, с большими красными кистями рук, которые он не знал куда девать. Из Кинешмы. Отец у него работал на речном, старший брат воевал где-то на севере, и последнее письмо от брата было в мае.

Я вечером сел с ним и разложил на ящике всё, что знал сам, и говорил долго и, наверное, нудно.

Про то, что первым делом при развороте он потеряет меня из виду, и это нормально, и искать надо не глазами по всему небу, а поворотом головы в одну определённую сторону. Про горб за кабиной, из-за которого назад не видно ничего, и про то, что смотреть назад надо, кладя машину набок. Про кислород. Про то, что в бою орут все и надо научиться слышать сквозь ор одну свою фамилию.

— Понял, товарищ младший лейтенант.

— Меня Николай зовут.

— Понял.

Он записал что-то в книжечку и убрал её в нагрудный, застегнув клапан двумя пальцами.

Двадцать девятого на Тищенко пришла последняя бумага.

Нога у него после августа зажила криво. Летал он с сентября и летал нормально, пока не встали морозы, а на морозе она стала отниматься: сперва к концу вылета, потом к середине. В середине ноября он об этом сказал вслух, чего можно было и не делать, и его отправили на комиссию в армейский госпиталь. Комиссия ковырялась в нём девять дней и написала то, что написала.