Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 41

Над камином у прадеда висел портрет — он в пиджаке, снятый где-то в шестидесятых, и я проходил под ним лет пятнадцать подряд. Какое там было лицо, я в тот вечер попробовал вспомнить и не вспомнил. Помню раму, стекло бликовало и его протирали к маю. А лицо — нет.

Пальцы ему я велел разрабатывать с того же дня: гнуть и разгибать, помаленьку, по двадцать раз, каждый час, и терпеть, потому что новая кожа короткая и стянет, если её не тянуть.

— Больно.

— А ты чего ждал? Отвлекайся, считай вслух, и легче пойдёт.

Он считал. Дошёл до двадцати, отдохнул, начал снова.

Агитбригада приехала пятнадцатого, в кузове полуторки, четверо.

Расположились во дворе, между тополем и штабелем парт. Лежачих вынесли на койках и на носилках, ходячие расселись на партах, набежала половина станицы, и Вахрушев командовал рассадкой так, будто разводил полки на позиции.

Начали с куплетов.

Пожилой дядька в гимнастёрке без петлиц пел про Гитлера, про его повара и про то, как немцу под Москвой прошлой зимой икалось, подыгрывал себе на баяне и сам же первый смеялся с каждого куплета. Публика подхватывала припев вразнобой. Мелешко орал громче всех и дирижировал забинтованной ногой, за что получил от тёти Груши.

Потом девушка в сапогах не по размеру спела «Катюшу», и двор пел вместе с ней, и во дворе в тот момент не было ни одного человека, который бы не пел, включая Вахрушева.

А потом вышел чтец.

Молодой, длинный, в очках с одной дужкой, и объявил, что прочтёт «Жди меня».

Он читал без выражения, ровно, глядя поверх голов.

Двор перестал шевелиться. Кто-то за моей спиной шёпотом шёл вперёд чтеца на полстроки. Прошин сидел на парте, уперев локти в колени, и смотрел в землю между сапог, как смотрел тогда, когда Витька читал ему Настино письмо.

Пётр лежал на носилках и глядел в небо. По щеке у него текло: обожжённые глаза на воздухе слезились сами, без всякого повода, и он вытирал их тыльной стороной кисти через каждые полминуты.

Витька в это время воровал у бригады реквизит — деревянную винтовку.

Его поймали, отобрали, а он потом весь вечер объяснял мне, что не воровал, а брал поглядеть, и что винтовка всё равно ненастоящая, и что у бригадного дядьки таких две.

К двадцатым числам мы с Петром сидели вечерами на крыльце.

Он к тому времени ходил до двери сам, а дальше я его вёл, потому что от свежего воздуха его мутило. Садились на верхнюю ступеньку, где я в августе сидел один, и говорили, и разговоры эти шли ни о чём, как оно и бывает, когда людям некуда торопиться.

Он рассказывал про Придачу, про то, как их шестеро было в семье и как отец гонял плоты по Воронежу-реке. Про аэроклуб, куда его не брали два раза по росту, будто рост чему-то мешает. Про то, как на выпускном в училище у них украли из столовой всю сметану и как командир их за это построил в три часа ночи и держал сорок минут, ничего не говоря, а потом отпустил спать.

Я слушал.

Раньше, за тем столом, в гостиной с часами в футляре, я многое из этого слышал и считал, сколько раз он скажет «вот так это было».

Здесь он этого не говорил ни разу. Здесь он рассказывал всё впервые.

— Ты чего молчишь?

— Слушаю, не перебивать же.

— Ты вообще много молчишь. Я поначалу думал — гордый.

— Не гордый.

— Теперь-то вижу. — Он пощёлкал костяшками. — Слышь, Сокол. Ты вот скажи: к весне управимся?

Вот к этому вопросу я оказался не готов, хотя мог бы.

Я знал ответ до месяца. Знал, что не к весне и не к следующей. Знал даже, что через два с небольшим месяца в этих самых степях начнётся такое, после чего они там наверху перестанут писать «упорные бои на подступах».

— Не к весне, — я поглядел на тополь. — Долго ещё.

— Ну ты и утешил.

— Не задавай вопросов, на которые не готов услышать ответ.

— Мог бы и соврать по-человечески.

Оно и полезло тогда впервые — то самое, поганое, от чего я потом долго не мог отделаться.

Я сидел рядом с человеком, который будет сидеть во главе стола в пиджаке с колодками, а напротив будет сидеть пацан и ждать, когда это кончится. И выходило, что за него можно не бояться, потому что он дойдёт и деваться ему некуда. Или все же мое появление здесь что-то изменит? От этих мыслей начала побаливать голова.

А потом я вспомнил колонну Мелешко.

В той колонне через две недели завёлся бронетранспортёр, а через три — мотоциклисты, и рассказывал Мелешко чистую правду. Всё, что я знал про Петра, я знал из рассказов за столом, которые не слушал. Оттуда же я знал, что он воевал с сорок третьего.

Так что ничего я не знал, сплошные ошибки.

— Ты о чём думаешь?

— О пшёнке.

— Врёшь, — определил Пётр и не стал допытываться.

Полина застала нас на крыльце в тот же вечер, когда шла со двора с ведром.

— Сидим?

— А что? Нельзя?

— Ты, Соколов, ему кто? — Она поставила ведро. — Третью неделю гляжу: и воду ему, и бумагу, и на перевязку под ручку. Нянька при нём.

— Мы однополчане.

Мелешко на другой день допытывался о том же, только грубее.

— Родня, что ль?

— Нет.

— А чего тогда?

— Вытащил — значит, доделывай, — ответил за меня Пётр с соседней койки. — Он у нас такой. Ерёму, говорят, два раза выдёргивал.

— Кто говорит?

— Да все у нас.

Смотрела меня Гуляева двадцать второго, до всякой комиссии и без свидетелей.

Гоняла меня по палате туда и обратно, велела присесть — я присел и встал, и на втором разе повело. Рану посмотрела в трёх положениях, помяла бедро, велела напрячь ногу.

— Заживает как на собаке, — подытожила она. — Мышца просела. Восстановишь ходьбой.

Потом взялась за глаз.

Водила карандашом от виска к носу, заставляла следить и не поворачивать головы. Левый косил на свет по-прежнему и к вечеру слезился, и она это увидела сразу.

— Давно у тебя так?

— С лета. С той же истории.

— Летал потом?

— Летал, пока не сбили.

— И как ты дистанцию берёшь одним глазом?

— По кольцу прицела. Считаю, когда он в кольцо влезет.

Гуляева отложила карандаш и посмотрела на меня своим взглядом — тем, каким смотрят на прибор, который вдруг заговорил.

— Твоя лётная комиссия про это знает?

— Знает. Пропустили.

— Это потому что вас там мало. — Она собрала карандаши в стакан. — Комиссия послезавтра. Я доложу как есть, и про ногу, и про глаз, а решают трое, и я там одна из трёх. Только ты, лейтенант, имей в виду: глаз этот тебе ещё скажет своё слово.

Комиссия сидела в перевязочной, за столом, накрытым простынёй вместо скатерти.

Трое: начальник госпиталя, военврач второго ранга, немолодой и простуженный; Гуляева сбоку; третьим — ординатор из соседнего отделения, который за всё время не поднял головы от бумаги. Полина стояла у стены с папкой и подавала карточки по очереди.

Меня завели, велели раздеться до пояса и пройти от двери к окну и обратно.

— Ещё раз. Не хромай нарочно.

— Я не нарочно.

Гуляева доложила по своей бумаге: ранение бедра сквозное, срок, заживление; ожоги ладоней; рубец лица старый, зарубцевался; левый глаз косит на свет, слезотечение к вечеру. Начальник слушал, глядя в стол, и переспросил один раз.

— Летает?

— Летал до последнего вылета.

— Значит, и дальше будет. — Он взял ручку. — Годен к строевой. По лётной годности пусть его свои смотрят. Выписать первого октября, направить в часть.

Ординатор расписался, так и не подняв головы. Полина подала следующую карточку.

Заняло это минуты четыре.

Петру комиссия отвела ещё месяц. Торговался он потом в проходе с одной Гуляевой, как Прошин за сахар, и выторговал три недели.

Двадцать восьмого пришло распоряжение из полка — прибыть по выздоровлении на новое место, номер полевой почты прежний, а стоянка другая. Ни слова о том, зачем и почему меняется стоянка.

Кондрат в приписке был откровеннее: «Ласточку сдаём. Придут новые, с воздушным мотором. Приезжай скорее, командир».