Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 4

— Раз ходячий, держи. — Он, не глядя, сунул мне ветошь. — Свети, подавай, чего скажу. Помощничек.

Я держал, подавал и пялился во все глаза — жадно, по-настоящему, потому что это железо стало теперь моей жизнью. М-105 с водяным охлаждением. Кондрат занялся радиатором. Даже мне было очевидно, что ремонту он не подлежал. Осколок снаряда пробил его в ладони от бензобака. Механик тыкал чёрным пальцем: тут перкаль заплатой взялся, да и фанеру повело от перегрузки.

— Ты его в пикировании не рви, — приговаривал он, утягивая хомут на патрубке. — Забыл, что он не железный? Дельта-древесина да фанера просто не выдержат. Шмитты легче, проворнее. В лоб с ним биться — дурь полная. Сверху заходи.

Пожалуй, верно, не стоит больше играть в камиказде. Не факт, что если полягу здесь, меня перекинет обратно.

В перерыве, пока моя помощь не нужна, решил пройтись. Надо ловить любую возможность и впитывать новые сведения. Чуть поодаль оружейники возились с пулемётами. Снятые и разобранные, они лежали на брезенте, тускло отсвечивая смазкой. Немолодая женщина крепкого сложения в промасленной телогрейке ловко продёргивала ленту, набивала её через машинку (бронебойный, зажигательный, трассер). Клава, как я потом узнал, вполголоса кляла заевший звенник, но работала шустро. Рядом парень протирал ствол, дул в казённик. Пусть в небе бьется летчик, но от вооруженцев зависит немало.

А от опушки долетало «вжик-вжик», потом сухой треск. Двое бойцов свалили сухую иву и взялись за двуручную пилу, третий колол здоровые поленья на более мелкие. Ухал колун, поленья разлетались надвое. Дрова тут шли на всё — на кухню, на пекарню, на баньку. Один, приметив, что я стою столбом, кивнул на второй колун: чего, мол, глазеешь, разомнись. И я взялся, сам не ожидал. Первый чурбак раскроил вкривь, колун застрял, боец загоготал.

— Не силой, а с потягом, и целься в трещину, — показал он.

Со второго пошло. Тюк — половинки врозь. Тюк — ещё. В затылке поднывало, терпимо. Колешь себе чурбаки, и никто в тебя не палит. Хорошо. Намахал целую охапку, пока Кондрат не рявкнул, что помощник ему нужен у мотора, а не в дровосеках. Ладони припухли и раскраснелись. В Краснодаре мы штурвал крутили, а не колун. Ну да ничего.

В полдень построение. Полк выстроился на краю поля безо всякого парада, кто в чём. Вышел старший политрук Гуреев с газетой и полевой сумкой. Сперва дал сводку Совинформбюро. Читал ровно, как профессиональный ведущий новостей, а от слов всё равно делалось не по себе. На юге враг пёр к Дону, наши откатывались, рубеж за рубежом. В излучине продолжались тяжёлые бои. Я-то наперёд знал, чем оно под Сталинградом обернётся. А они нет. И у меня ни с того ни с сего сдавило горло.

Потом Гуреев сложил газету, не спеша убрал в сумку и вынул другую бумагу.

— А теперь приятное, — торжественно со слабой улыбкой произнес он, и по строю прошёл шумок. — Приказом по части, за успешные боевые вылеты и проявленное мужество…

Голубеву вручили орден Красного Знамени. Принял коробочку, козырнул скупо и шагнул обратно в строй. На сухощавом лице ни один мускул не дрогнул, в глаза ожна лишь усталость. Двое сержантов горделиво выступили, когда им объявили по медали «За отвагу». Видно, первые награды. А Ерёма рядом сиял, будто это ему навесили. За своих радовался добряк и верил, поди, что до победы рукой подать. Будет она, но не так скоро, как тебе мечтается, парень.

Я хлопал со всеми, и до меня дошло, что уже слышал эти фамилии, только подробностей не помню. Прадед со своего «трона» рассказывал о сослуживцах. Тогда они для меня ничего не значили. И вот вокруг живые, руки в мозолях, ногти обкусаны, ордена на застиранных гимнастёрках. Скучные байки, ага.

— Соколов! — окликнул Гуреев, когда строй уже ломали. — Тебе письмо. С неделю валялось, пока ты по небу гонял да отлеживался.

И протянул мятый серый треугольник со штампом полевой почты и лиловой печатью цензора. Я взял его и держал чуть не на вытянутой руке, будто он мог рвануть. Отошёл за капонир, подальше от чужих глаз, и развернул. Вот и еще полезная информация, но все равно не по себе, там же наверняка что-то личное.

Округлым старательным почерком, явно женским, было выведено: «Здравствуй, сыночек Коленька…». Огород кое-как засадили, семян было совсем чуть. Соседка родителям помогает, а они ей, так как она одна пока осталась. И в конце: «а мы с отцом каждый вечер за тебя молимся, возвращайся живым, больше нам ничего не надо».

Я стоял и держал в руках листок, пропитанный болью и любовью чужих мне людей. Где-то за тыщу вёрст женщина ждала сына, но его уже нет. Кто знает, исчез он в той грозе или, как я, перенесся куда-то. Теперь на его месте подменыш из 2025-го. Открыться я, понятное дело, не могу, и промолчать не по-людски. Оставалось одно — не дать матери раньше срока сына схоронить.

Решительными шагами пошел к избе нашего звена. Благо, пара ребят были там, и я смог прикинуться, что не могу найти свой вещмешок. Рослый худощавый парень указал на дальний угол у лавки. К счастью, в недрах мешка отыскался карандашный огрызок и небольшой листок. Я вывел сдержанный ответ: жив-здоров, служба идёт, кормят отлично. Свернул треугольником, край послюнявил. Пусть ждёт. А к чему это приведет в будущем, неважно. Неизвестно, сколько этого самого будущего у меня осталось.

Под вечер полк вернулся с задания. Машины садились одна за другой, пыля на пробеге, и я поймал себя на том, что высматриваю знакомые лица. У капониров загомонили, кто-то в сердцах пнул колесо. Видно, не заладилось в бою, но обошлось. Механики уже лезли в моторы, прикидывали тяжесть повреждений.

И тут пошел слух: топят баню. Днем полетали отлично, прикрыли переправу, и обошлось без потерь. Так что банька была прямо праздник. Пришлось согнуться в три погибели, чтоб зайти во врытую в косогор землянку с низкой дверью. Каменка вполне приличная, пусть и из битого кирпича, полки в два яруса. Плеснули на печь — ухнуло паром до потолка, обдало так, что дух перехватило, а следом по всему телу растеклась тяжёлая, сладкая истома. Кто-то охал, кряхтел, кто-то хлестался веником и блаженно поругивался. Распаренная берёза щипала в носу. Минут за десять с меня будто смыло всё — шок от произошедшего, страх сболтнуть лишнее и, разумеется, тоску по моей настоящей жизни. Просто сидел в пару и жмурился.

После бани мы в чистом сидели разморённые, красные, лёгкие. На ужин каша с тушёнкой, и старшина выставил положенное, те самые фронтовые сто грамм. Разливали по кружкам бережно, чтоб не расплескать. Первую по традиции опрокинули, не чокаясь. За Пантелеева и за всех, кто не вернулся. Выпили, закусили хлебом. И только потом за столом возобновились разговоры. Кто-то потянулся к кисету, свернул козью ножку и пустил кисет по кругу.

Вышли подышать свежим воздухом, расселись на завалинке, кто-то подтащил еще чурбачков. Высокий парень, который помог мне найти вещмешок, вынес гармонь. Ерёма начал тонким голосом, подхватили ещё двое, и поплыли над тёмным полем негромкие песни. Большинство мне были незнакомы, а вот про разлуку с любимой что-то такое напевал прадед. Слов я толком не знал, только губами шевелил, а в глазах щипало.

Голубь сидел чуть в стороне на ящике, курил. Орден тускло поблёскивал на груди. Поймал мой взгляд, коротко мотнул головой, мол, иди сюда.

— Оклемался, салага?

— Уже лучше, товарищ старший лейтенант.

— Не «выкай». В воздухе некогда. И сядь уже. — Он затянулся, глянул на тлеющий уголек самокрутки. — Ты вчера дельно орал. Про пару снизу вовремя. Откуда высмотрел?

Опасный вопрос. Я пожал плечами, устраиваясь на старой катушке из-под кабеля:

— Да само вышло. Саданулся вон потом.

Голубь усмехнулся, выпуская клуб дыма, при этом глаза его вовсе не улыбались.

— Иных так пришибет, что вовсе летать разучатся. Ладно! — хлопнул он меня по плечу. — Оклемаешься, пойдёшь ко мне ведомым. — Он сплюнул, растёр сапогом. — И запомни, твоя задача — стеречь хвост, а не сбивать все, видишь. Кинешься за славой, свалят тебя, а следом и меня. Ясно?