Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 38

— Он говорит что-нибудь?

— Он пока не разговаривает, он терпит. — Она повесила полотенце. — Знаю, знаю. Из одного вы полка, сестра записала.

— Записала.

— Ну и лежи. — Гуляева оправила халат. — Ты, лейтенант, лучше своей ногой займись, она у тебя одна такая.

И пошла дальше по ряду. А я ещё полчаса прикидывал, много ли вышло из меня за эти дни лишнего, и выходило, что на глаз немного.

Полину я в тот же день поймал в проходе.

— Бумага в полк дошла?

— Отправила. — Она перекладывала карточки в папке, не поднимая головы. — Ответа нет.

— Рано ещё.

— Рано. — Полина перевернула листок и всё-таки подняла глаза. — Только ты имей в виду: полки стоят не на месте. Уйдут — бумага придёт на пустое поле и вернётся ко мне через месяц.

У Ходырева пошло совсем плохо на одиннадцатые сутки.

Неладное под повязкой завелось у него ещё на прошлой неделе, и об этом знали все, кроме, кажется, его самого. А в тот день началось с того, что он потребовал открыть окно шире, а окно и так стояло настежь. Потом от его койки потянуло — сладковато, приторно, не как от прочих. Гуляева пришла не в обход, а среди дня, разрезала повязку, посмотрела и велела нести в операционную немедленно.

Резали его ещё раз. Потом возили из армейского какую-то сыворотку, и Вахрушев ходил из угла в угол и командовал громче обычного.

Ночью за его койкой поставили ширму и зажгли на подоконнике коптилку из гильзы. Полина сидела там до трёх. Я не спал и слышал, как она поправляет ему что-то, и как он один раз довольно внятно попросил пить, и как потом стало тихо.

Утром койку вынесли вместе с матрасом во двор, на солнце.

Хоронили в полдень, за станицей, у края школьного сада, где земля была помягче.

Я решил идти.

Решение это было дурацкое, и я это понимал, пока садился, спускал ноги и нашаривал сапог. Здоровая держала. Раненая слушалась хуже, чем неделю назад, потому что неделю назад я на неё не наступал вовсе. До двери палаты я добрался, держась за спинки коек.

Коридор был длинный.

К середине его меня повело в сторону, я привалился плечом к стене и постоял. Потом дошёл до крыльца и там сел на верхнюю ступеньку, потому что дальше ступеньки шли вниз.

Двор был пустой, белый от солнца. За плетнём кто-то вёл лошадь.

Вахрушев нашёл меня минут через пять. Он вышел на крыльцо, увидел, набрал воздуху — и не стал. Сел рядом, сухую руку положил на колено, здоровой поправил мне сползшую с плеча гимнастёрку.

— Сиди, коли вылез.

Оттуда, из-за садов, донеслось: залп, пауза, второй, пауза, третий. Винтовки били вразнобой, кто-то опоздал на полтакта. С тополя над крыльцом снялись воробьи, покружили и сели обратно.

— Отделение выздоравливающих, — заметил Вахрушев. — Пятеро. У двоих головы обмотаны, а один с рукой на перевязи просто в строю стоит, ему винтовку не поднять. Начальник ругался, а где взять.

Он посидел ещё, потом поднялся и потащил меня обратно, взявшись подмышку одной рукой, и был он для однорукого до неприличия сильный.

Про Ходырева я знал, что он старшина, что он из-под Пензы и что он не ел после операции. Больше ничего.

Мы однажды ехали с отцом на дачу, и по дороге стоял обелиск — серый, с жестяной звездой, у поворота. Отец затормозил, вышел и постоял там минуты три. Дождь тогда моросил, я остался в машине и смотрел в телефон.

Стоит ли что-нибудь теперь на том месте у школьного сада, свезли ли их потом в одну братскую — не знаю.

Началось с новых раненых: их привезли ночью, двумя машинами, с плацдарма, и клали в коридоре, потому что мест не было. Своего они не видели ничего, а пересказывали чужое, слышанное на дороге от шофёров. Что над городом стоит зарево и ночью читать можно. Что горит нефть у самого берега и течёт по реке горящая. Что бомбили не позиции, а город, весь день, сплошь.

Сводку Полина в тот вечер прочитала свою обычную: упорные бои, отбито столько-то атак, подбито столько-то танков. Слушали её молча, и никто не переспросил, как переспрашивали всегда.

Я лежал и знал больше всех в этой комнате.

Знал, чем кончится и когда. Знал даже месяц, в который они там начнут. А вот сколько человек в эту ночь на переправах и в подвалах — этого не помню.

Молодое тело между тем занималось своим делом.

Оно жрало всё, что давали, и хотело ещё. Оно засыпало за десять минут после дня, в котором ничего не происходило. Табак мне выдавали наравне со всеми, я его не курил и менял: за пачку махорки Прошин отдавал сахар, за две — сахар и хлеб, и торговался при этом всерьёз, с обидой в голосе, будто я его грабил.

— Ты, летун, совести не имеешь.

— Не имею.

— Люди курят, а он выгоду ищет.

— Люди курят, — соглашался я. — Давай сахар.

Настин ответ Прошину пришёл на шестнадцатые.

Он его получил утром, продержал в руках до обеда, потом до чая, а после чая пошёл искать, кто прочтёт.

Пошёл он не ко мне.

Витька как раз перевалился в окно с помидорами, и Прошин перехватил его на подоконнике, за штанину.

— Погоди, малец. Читать умеешь?

— Умею. Я в третий перешёл.

— Читай.

Витька уселся на подоконник, свесив ноги внутрь палаты, развернул треугольник и стал читать по складам, громко и без выражения, как читают в школе у доски. Палата затихла.

Настя писала, что жива и что все живы. Что крышу над сенями крыли, и Игнат приходил, и запросил не четверть, а полторы, и она дала полторы, потому что мужиков в селе не осталось совсем. Что корова отелилась в июле, тёлочка, рыжая с белым лбом. Что Марья-соседка получила бумагу на старшего.

Про Марью-соседку было в середине, между тёлочкой и тем, что картошка нынче мелкая.

Прошин слушал, глядя в пол между сапог, и повторял себе под нос за Витькой концы фраз — тихо, одними губами, будто заучивал.

— Ещё раз прочти.

Витька прочёл ещё раз, уже бойчее, и на полутора четвертях Прошин качнул головой, но ничего не прибавил.

— И ещё. Последнее только.

Последнее было: целую крепко, жду.

Он забрал листок, сложил его по старым сгибам, сунул за пазуху и дал Витьке помидор из его же кучи, за работу.

На восемнадцатые сутки привезли подарки.

Приехали они в двух фанерных ящиках, из Саратовской области, от колхоза «Заветы Ильича», и Вахрушев принимал их с таким лицом, будто ему привезли знамя. Ящики вскрыли посреди палаты. Внутри лежали кисеты, шитые по-разному и все с цветочками; носки шерстяные, толстые; сушёные яблоки; мыло; почтовая бумага и карандаши; полтора десятка носовых платков и жестянка леденцов, слипшихся в один кусок.

Делили по спискам, потому что тянуть жребий Вахрушев не позволил.

— Разговорчики. Кому по списку, тому и по списку. Носки — лежачим в первую очередь.

— Мне-то носки на что? — возмутился Мелешко и показал забинтованную стопу. — У меня одна нога казённая теперь!

— Вторую грей. Их к холодам собирали, а отправили что было.

Мне достался кисет — синий, с вышитым по краю листиком. Про то, что я не курю, знали уже все, и Прошин с четвёртой минуты начал ко мне подбираться с предложениями.

В кисете лежала записка.

Бумага в клеточку, вырванная из тетради, почерк круглый, старательный. «Дорогой боец! Посылаю тебе кисет, шила сама. Бей фашистов крепче, а мы тут работаем за двоих. Отпиши, как воюешь. Пряхина Тося, ученица седьмого класса».

Записку я прочитал вслух, потому что от меня этого потребовали.

Что тут началось.

— Отдай, — немедленно сказал Мелешко. — Тебе кисет без надобности и адрес без надобности. А я отпишу.

Кисет ушёл Прошину за сахар и полпайки, а записку я отдал Мелешко даром, и он в тот же вечер потребовал бумагу, чернила и тишину. Тишины ему не дали. Писал он, высунув язык, страшно медленно, и через каждые три строчки поднимал голову и спрашивал совета у палаты.

— Как лучше: «здравствуйте, товарищ Пряхина» или «здравствуй, Тося»?

— «Здравствуй». Она седьмой класс.

— А если она обидится?