Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ) - Вулф Джин Родман - Страница 361

Снова опущенный книзу, взгляд мой упал на пожелтевший, наполовину занесенный илом человеческий череп, лежавший у самых ног. Я поднял его. Нижняя челюсть, конечно, отсутствовала, но в остальном череп оказался целехонек. Судя по величине и безупречным зубам, принадлежал он мальчишке, а может, юноше. Выходит, некогда, в прошлом Гьёлль лишил жизни кого-то еще – быть может, одного из наших учеников, утонувшего так давно, что к моему времени печальную историю его недолгой жизни все позабыли, а может, просто мальчишку из убогих доходных домов, подступавших вплотную к грязной воде.

А может статься, то был череп какой-то несчастной девицы, задушенной и брошенной в реку: подобным образом женщины, дети, да и мужчины гибнут в Нессе каждую ночь. Пожалуй, когда Вседержитель избрал меня орудием уничтожения всей земли, в невинности умерли одни лишь младенцы да неразумные звери…

Однако в глубине души я нисколько не сомневался: череп принадлежал мальчишке, и умер этот мальчишка вместо меня, забранный Гьёллем, в последний миг лишенным положенной жертвы. Подцепив двумя пальцами глазницы черепа, я отряхнул находку от ила и забрал с собой.

Со дна русла тянулись кверху множество каменных ступеней, немых свидетельниц бессчетных надстроек, укрепления набережных, возведения новых и новых площадок у самой воды. По ним я и взошел наверх, хотя почти с той же легкостью мог бы попросту плыть над ними.

Из доходных домов не уцелел ни один. Над развалинами, среди груд кирпича собралась огромная – по крайней мере, в несколько сотен – стая мальков. Почуяв мое приближение, рыбешки серебристыми искрами брызнули во все стороны, открыв взгляду побелевший, частично обглоданный труп. После этого я их косяков больше уже не распугивал.

Вне всяких сомнений, подобных трупов в столице, некогда восхищавшей величиною весь мир, имелось немало, но что же со мной? Разве сам я не такой же труп, дрейфующий в глубине? Плечо на ощупь оказалось холодным, легкие отяжелели от воды, да и вперед я шагал, словно во сне… однако по-прежнему двигался (либо полагал, что двигаюсь) вопреки всем течениям, а глаза мои, пусть даже остыв, не утратили способности видеть.

Впереди возвышались запертые, проржавевшие ворота некрополя. Пряди спутанных водорослей между венчавшими их шипами казались горными тропами, неизменным символом моего давнего изгнания. Толкнувшись ногами, я устремился вверх, а пустив в ход и руки, невольно взмахнул черепом над головой. Немедля устыдившись, я разжал пальцы, но череп, увлекаемый вперед силой инерции, последовал за мной.

Прежде чем взойти на борт корабля иеродул и отправиться к кораблю Цадкиэль, я, свернувшись клубком, парил в воздухе, посреди хоровода поющих на лету черепов. Вот, значит, что предвещала та давняя церемония… Теперь я понимал, знал и в знании сем уверен был твердо: Новому Солнцу надлежит проделать то же, что делаю я, пролететь невесомым над своим залитым водами миром, в окружении мертвых. Утрата древних материков – вот чем Урд пришлось расплатиться за новую жизнь, а я должен расплатиться за то же, проделав сей путь до конца.

Череп мягко коснулся размокшей земли, в которой нашли последний приют многие поколения беднейших из жителей Несса, и я вновь поднял его. Как там говорил лохаг из бартизана на мосту через Гьёлль?

«Экзультант Таларикан, чье безумие выражается в нездоровом интересе к ничтожнейшим из аспектов человеческой жизни, утверждает, будто два гросса тысяч – дважды по двенадцать дюжин тысяч человек – питаются единственно объедками, остающимися от прочих! Что в городе насчитывается десять тысяч бродячих акробатов, почти половина которых – женщины! Если бы даже мне было позволено делать вдох лишь тогда, когда какой-нибудь нищий сиганет с моста в реку, я жил бы вечно – город порождает и убивает людей много чаще, чем человек делает вдох!»

Что ж, больше нищие с моста в реку не прыгают: вода сама настигла их одним прыжком. По крайней мере, теперь все их страдания кончены… а кто-то, вполне возможно, даже смог уцелеть.

Добравшись до мавзолея, где часто играл мальчишкой, я обнаружил, что его перекошенная, с давних пор не закрывавшаяся дверь затворена: мощь морского прилива завершила дело, начатое, может статься, целый век тому назад. Опустив череп на порог, я что было сил устремился к поверхности – к россыпи золотистых солнечных бликов, пляшущих на волнах.

XLVIII. О землях старых и новых

Лодки Эаты нигде поблизости не оказалось. Пожалуй, напиши я, как должен написать, что плыл целый день и большую часть следующей ночи, ты, читатель, сочтешь это нелепой похвальбой, однако так оно и было. Вода, которую другие называли соленой, мне таковой отнюдь не казалась и жажду всякий раз, как потребуется, утоляла исправно, уставал я нечасто, а если случалось устать, отдыхал, лежа на волнах.

От всей одежды, кроме брюк, я уже избавился, а теперь сбросил и их, но прежде чем окончательно распрощаться с ними, по давней привычке к бережливости обшарил карманы. В карманах нашлись три мелких бронзовых монетки, дар Имара. Все надписи и лики, отчеканенные на них, истерлись до неразличимости, металл потемнел от времени, отчего монеты казались невероятно древними, какими и были в действительности. Оглядев их, я перевернул ладонь, и бронзовые кругляши канули в воду вместе со всей Урд.

Дважды я видел огромных рыб – возможно, хищных, но в мою сторону ни та, ни другая даже не поглядели. Водяных женщин, из коих Идас, пожалуй, была самой маленькой, мне не встретилось вовсе, как и их властелина Абайи, Эреба или еще кого-либо из морских чудищ.

Наступившая ночь привела с собой свиту из многочисленных звезд, и я долго разглядывал их, лежа на спине, покачиваясь в теплых объятиях Океана. Как много изобилующих жизнью миров летело надо мной в вышине! Некогда, бежав от Авдиисуса, прячась от ветра за скальным выступом и точно так же глядя на эти же самые звезды, я рисовал в воображении обращающиеся вокруг них миры, населял их людьми, возводящими города, не ведающие стольких зол, сколько наши… Теперь-то я понимал, сколь глупы подобные грезы, так как, повидав иной мир, обнаружил, что он куда необычнее всех мыслимых плодов моей фантазии. Да что там иные миры! Я ни за что на свете не смог бы представить себе даже матросов (не говоря уж о рысчиках) с корабля Цадкиэль во всем их гетероклитическом разнообразии, хотя и те, и другие, подобно мне, родились в границах Брия, и Цадкиэль без колебаний принял их на службу!

И все же, как ни отмахивался я от подобных фантазий, они назойливо лезли в голову одна за другой. Возле некоторых звезд, пусть и казавшихся всего лишь угольками, тлеющими в ночи, словно бы мерцали звездочки еще того мельче, а при виде них в воображении один за другим возникали туманные образы, прекрасные и ужасающие. Наконец звезды скрылись за тучами, затянувшими небо, и я на время уснул.

С приходом утра мне выпало счастье полюбоваться, как ночь Ушас пала с лика Нового Солнца. Зрелища более восхитительного не найти ни в одном мире Бриа, и на Йесоде я также не видывал ничего чудеснее. По волнам моря шествовал юный король, сверкающий златом, какого не добыть в самых богатых из рудников, и был он столь великолепен, что всякий, кто хоть раз взглянул на него, не должен более смотреть ни на кого иного.

Волны устроили пляс в его честь, швырнули к его ногам десятки тысяч брызг, и каждую он превратил в бриллиант. Подхваченный высокой волной (с восходом солнца ветер изрядно окреп), я оседлал ее, словно воробей – ток теплого весеннего ветра. Правда, на гребне мне удалось продержаться не больше вдоха, однако с вершины сей я узрел лик солнца… и не ослеп, но узнал в нем себя самого. С тех пор подобного не случалось и, вероятно, не случится уже никогда. Ундина, поднявшаяся из моря меж нами, лигах в пяти от меня, отсалютовала ему высоко вскинутой рукой.

Спустя еще миг набежавшая волна схлынула, и я рухнул вниз. Пожалуй, дождись я второй, она подняла бы меня снова, однако многие вещи (из коих этот момент для меня – вещь наиглавнейшая) не повторяются дважды. Посему, дабы поздние, второразрядные впечатления не затмили памяти о первом, я поскорее нырнул в сверкающую на солнце воду и устремился в глубину, охваченный неудержимым желанием испытать новые силы, открытые в себе минувшей ночью.