Механизатор широкого профиля (СИ) - Громов Арсений - Страница 3

— Акт уже написан. Чего ей мешать.

— И что ты с ней делать станешь?

— Соберу.

— Из чего соберёшь? — Он развернулся ко мне всем корпусом, и в голосе у него появилось нечто вроде удовольствия: разговор пошёл в ту сторону, где он был сильнее. — Гильзы у тебя есть? Гильз нету. Вкладыши есть? Вкладышей нету. Фонды на третий квартал выбраны, я на них ещё в мае бумагу писал, ту бумагу в области потеряли, а вторую писать не стану, потому что мне за первую до сих пор отвечать. Так из чего?

— Из того, что во дворе стоит.

— Во дворе стоит казённое.

— Во дворе стоит железо, — сказал я. — Половина его на ходу не будет и в сентябре, вы это знаете лучше моего. Я с него сниму, что нужно, и запишу, что снял. Придёт комиссия — будет ей бумага, и всё в ней сойдётся.

Шумков молчал дольше, чем ему хотелось бы.

— Ты когда это говорить научился?

— Ночью. Лежал и думал.

Он думал. Не о том, справлюсь ли я: для себя он всё решил ещё тогда, когда писал докладную. Он думал о другом, и эту мысль я читал у него на лице по буквам. Если Ветлугин сидит в мастерской и ковыряется в мёртвом железе, значит, он не в поле. Значит, он ничего не вырабатывает. Значит, ему нечем закрывать эту самую тысячу восемьсот сорок, и к осени он будет должен ещё больше, а бригада тем временем увидит, чем кончается разговор с бригадиром.

Всё это его устраивало.

— Ковыряйся, — разрешил он. — Наряд закрывать не буду.

— Не надо.

— Чего не надо?

— Наряда не надо.

Тут он оглядел меня ещё раз, уже с настоящим интересом — с каким глядят на человека, попросившего вторую порцию, не доев первой. Потом махнул планшеткой и пошёл к конторе.

— Учётчику скажешь, чтоб на довольствие тебя не ставил! — крикнул он от крыльца. — Раз наряда нету.

— Скажу.

Бригада разошлась. Мишка задержался у крыльца, вытащил из-за уха самокрутку, повертел её и сунул обратно.

— Егорка. Ты чего, серьёзно?

— Серьёзно.

— Так она ж мёртвая.

— Мёртвая, — согласился я.

Мишка постоял, подумал и махнул рукой — тем движением, каким в деревне провожают человека, надумавшего жениться не на той.

— Ну тогда я тебе хлеба принесу, — решил он. — Раз довольствия нету.

Я постоял, пока двор не опустел, и вернулся в мастерскую.

Внутри уже посветлело, и лампа под жестяным конусом сделалась ненужной и жёлтой. Машина стояла над ямой: тяжёлая, мёртвая, с висящим поддоном и с той самой шпилькой, свёрнутой под корень.

Я спустился, лёг на спину и стал глядеть на неё снизу. Снизу машина не притворяется — оттого мне всегда и работалось из ямы спокойнее, чем сверху.

Я протянул руку и положил ладонь на картер — там, где стоял номер.

Металл был холодный.

До жатвы оставалось двадцать два дня.

Глава 2

«Стружка»

Наряда мне не дали, и это оказалось первой хорошей новостью за то утро. Раз наряда нет, то и спроса нет. Раз спроса нет, то и стоять над душой никто не станет: человек, за которым не числится работа, в казённом хозяйстве делается невидимым, и в этой невидимости, если ею правильно распорядиться, можно успеть довольно много.

Я начал с масла. Ведро с чёрной жижей стояло в яме с той самой ночи. Я вытащил его наверх, поставил на верстак под лампу и накрыл дощечкой, чтоб не сыпалось сверху. Масло надо отстоять, а отстаивается оно не быстро, часа три-четыре, и всё это время лучше заниматься чем-нибудь другим и к ведру не подходить.

Другого хватало. Поддон висел на двух шпильках, и снять его мне удалось не сразу: прокладка прикипела намертво, и она рвалась слоями. Я скоблил её обломком ножовочного полотна, держа под фланцем ладонь. Если такая прокладка сорвётся целым куском, она уйдёт вниз, а внизу масляный приёмник, и вылавливать её оттуда дольше, чем скоблить сейчас.

Я разложил на верстаке кусок брезента и стал класть на него снятое в том порядке, в каком снимал: слева направо, крышками кверху, крепёж к своей детали. Молодые кладут крепёж в банку, и банка потом стоит с горстью гаек, из которых половина лишняя, а половина не оттуда. Старики кладут крепёж рядом. Разница между этими двумя способами становится видна на четвёртый день сборки, когда человек берёт болт и не может вспомнить, короткий он был или длинный, а вспомнить надо, потому что длинный в этом месте упрётся в рубашку и головку поведёт.

Я, если считать вместе с той жизнью, собирал такие двигатели тридцать один год. И ни разу не пожалел, что кладу рядом.

К девяти у меня кончился ключ. То есть ключи были, а нужного не было. Нужен был съёмник, и я пошёл его искать — сперва в кладовую, поскольку человек я в этом хозяйстве был новый и порядков ещё не знал.

Кладовая помещалась в пристройке с одним окошком, забранным решёткой, и за окошком сидел мужичок лет шестидесяти, в нарукавниках, при счётах и при амбарной книге.

— Здравствуйте. Мне бы съёмник, двухлапый, если есть.

— Наряд, — ответил мужичок.

— Наряда нету.

Он оторвался от книги, и на лице у него обозначился живой интерес.

— Как это нету?

— Не выписали.

— А кто ж ты тогда? — Недоумение у него было искреннее, почти сочувственное. — Ты пойми, милый. Ежели у человека наряд, я вижу: вот работа, вот человек, вот я ему по этой работе выдаю. А ежели наряда нету, я вижу одного тебя. А тебя одного мне выдавать не на что. Тебя одного и в книгу записать некуда.

— Запишите на машину. На двадцать вторую, она в мастерской стоит.

— Она не в работе. Она в акте. — Он даже развёл руками, показывая, до чего всё безнадёжно. — По ней комиссия будет. А раз комиссия, я на неё ничего выдать не могу, потому что придёт комиссия и спросит: Пантелей Фомич, а на каком основании вы на актированную машину инструмент выдали? И что я ей отвечу?

— Что инструмент вернули в тот же день.

— Так это когда ещё будет. А спросят раньше.

Он вздохнул и придвинул к себе счёты, показывая, что разговор окончен. Потом передумал.

— Ты вот что, — прибавил он тише. — Ты к Спиридону сходи. У него по книге ничего не числится, у него всё своё. Он тебе или сделает, или пошлёт. Тут уж как поглядит.

На этом мы расстались, довольные друг другом. Он остался при своей книге, я — при своём вопросе, и оба понимали, что человек он неплохой, а порядок есть порядок.

На Пантелея Фомича я, между прочим, не в обиде до сих пор. Человек честно и совершенно бесплатно объяснил мне устройство мира, а за такие уроки в другом месте берут дорого.

Порядок этот, если разобраться, устроен без единой глупости. Инструмент выдают под работу, работу оформляют нарядом, наряд подписывает бригадир. И только в самом конце цепочки обнаруживается человек, которому бригадир наряда не выпишет, а работа у него всё-таки есть. Такого человека система не запрещает. Она его просто не предусматривает — и потому он может делать что угодно.

Кузницу я услышал раньше, чем увидел: там били по железу, били не спеша, с промежутками. Так бьёт человек, у которого заготовка ещё горячая и торопиться некуда.

Внутри стояла темнота и жара, пахло угаром и окалиной. У наковальни работал старик — невысокий, сухой, борода клином, левый глаз затянут белым. Он положил заготовку в горн, качнул рычагом мехов и только после этого повернулся ко мне.

— Ну.

— Спиридон Игнатьич, мне бы съёмник. Двухлапый.

— А в кладовой чего?

— Наряд просят.

— И правильно просят. — Он вытер руки о фартук. — Пантелей Фомич человек аккуратный. Он у нас в тридцать восьмом годе гвозди по счёту выдавал, и не потому, что жалко, а потому, что за гвозди спрашивали. С тех пор так и живёт: спрашивали давно, а он до сих пор осторожничает. Ты его не ругай, Егорша. Ругай того, кто спрашивал.

— Я и не ругаю.

— Ну и не ругай.

Он вытащил заготовку, положил на наковальню и ударил — раз, другой, коротко.

— Съёмника у меня нету. Есть железо.