Механизатор широкого профиля (СИ) - Громов Арсений - Страница 27

С девятого сентября тракторист стал человеком на окладе.

Задним числом перемену эту называли очевидным благом, и по цифрам она благом и была. А в красном уголке в тот вечер обрадовалась ровно половина зала.

— Погоди, — сказал Пров Данилыч Лыков, и в комнате стало тихо, потому что Лыков вообще говорил редко. — Оно, конечно, оклад. А ежели урожай хороший? Мне в сорок восьмом за уборку три центнера вышло сверх, я их до весны ел. По окладу мне их кто даст?

— Никто, — сказал Тюрин от стены.

— Ну вот и я про то.

— А ежели урожай плохой, — сказала Дуся Кораблёва, — так по трудодням тебе, Данилыч, и вовсе шиш. Я в прошлом годе на восемьдесят копеек в день наработала. Мне оклад давай, я его в руках подержу.

— Тебе-то дадут? Ты подсобная.

— А я, между прочим, учётчица, — ответила Кораблёва, и это было чистой правдой с двадцать третьего июля.

Спорили ещё с полчаса, и спор шёл не про политику, а про то, что человеку страшно менять плохое, но понятное, на хорошее, но чужое. Двое стариков после читки подошли к Панкратовой и переспросили, не отберут ли за оклад огород.

Огород никто не отбирал, а сам вопрос мне задавали потом в разных видах ещё лет десять.

Гречко вызвал меня десятого, к девяти утра, и на столе у него лежала папка.

— Садись. — Он подвинул папку ко мне, но не открыл. — Читал?

— Что?

— Не придуривайся.

Я сел. В папке лежал акт от семнадцатого августа, тот самый, с двумя почерками, и с ним ещё какая-то бумага сверху, которую я не разглядел.

— Мне это Стожаров прислал по принадлежности, — сказал Гречко. — С припиской. Приписку читать не буду, там про воспитательную работу с кадрами. — Он потёр шею под воротником. — Ты понимаешь, что ты мне устроил?

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь. Ты думаешь, я тебя сейчас разносить буду. — Гречко откинулся на стуле. — Я тебя разносить не буду, у меня на это времени нет. Я тебе другое скажу. Вот эта бумага теперь лежит и будет лежать, и в тот день, когда ты кому-нибудь наверху понадобишься или помешаешь, её достанут и прочтут. Не сегодня. И даже не в этом году.

Он взял стакан, повертел и поставил обратно.

— А теперь про дело. С сегодняшнего числа ты бригадир тракторной бригады номер два.

Я, признаться, не понял.

— Приказ, — сказал Гречко и придвинул второй лист. — Номер сто девятнадцать от десятого сентября. Ветлугина Егора Кузьмича назначить бригадиром второй тракторной с окладом по сетке. Шумкова Акима Прохоровича перевести бригадиром третьей.

— Павел Палыч…

— Молчи. — Он поднял ладонь. — Я знаю, что ты сейчас скажешь, и говорить этого не надо. Бригадиров у меня в МТС шесть, и все шестеро старше тебя, четверо — вдвое. Ставлю я двадцатитрёхлетнего парня с непогашенным начётом и с актом уполномоченного в личном деле. И ставлю не потому, что ты мне нравишься. Ты мне, между прочим, не нравишься.

— А почему?

— Потому что с этого месяца я плачу деньгами, — сказал Гречко. — Оклад, помесячно, всем. И за простой плачу, и за переезд, и за ремонт. Раньше эти часы были ничьи, а теперь они мои. — Он поглядел на меня. — Мне нужен человек, который умеет их считать. Больше мне ничего от тебя не нужно, и меньше тоже не нужно.

Про оклад я спросил в дверях, и мне неловко это писать, но я спросил.

— По сетке, — повторил Гречко. — Рублей четыреста с небольшим выйдет, точнее в бухгалтерии. Не разбогатеешь.

Четыреста с небольшим в месяц.

Я вышел во двор и постоял, привыкая к цифре. Начёт мой, срезанный до трёхсот сорока, помещался теперь в один неполный месяц. Плата за восьмой класс, о которой я знал и молчал с июля, помещалась в треть месяца.

Двенадцать лет эта семья считала в трудоднях, и трудодень стоил восемьдесят копеек.

На нефтебазу за журналом заправок я пошёл в тот же час.

Учётчик-заправщик Синицын, парень лет тридцати с вечно виноватым лицом, встретил меня приветливо и журнала не дал.

— Егор Кузьмич, дык я бы со всей душой. Только за прошлые месяцы у меня нету.

— А где?

— У Акима Прохоровича. Он в июле забрал, сказал — для сводки.

Аким Прохорович сообщил, что журналы за июнь-июль сдал в контору. В конторе Валентина Петровна посмотрела по описи и сказала, что журналов заправок бригады номер два в делах не значится и не значилось.

Круг замкнулся за сорок минут, и замкнулся он так аккуратно, что я даже позавидовал.

Замечу для порядка: я в тот день не стал ничего доказывать и никому ничего не сказал. Я завёл новый журнал, с чистого листа, с десятого сентября, и стал в нём писать всё: сколько выдано, кому, на какую машину, под чью подпись и с каким остатком в баке. Со стороны это выглядело как работа аккуратного человека.

Чем это кончится, всякий сообразит и без меня, и сообразит правильно. Но кончится это только в октябре, и не так, как он думает.

Домой я попал в тот же вечер.

Мать доила, Нюрка сидела у стола и что-то шила при лампе, и в избе пахло топлёным молоком.

Учебный год начался неделю назад. Нюрка в школу не пошла.

Про это в доме не говорили вслух ни разу, потому что говорить было не о чем: восьмой класс на селе стоит сто пятьдесят рублей в год, а таких денег в этом доме за раз не держали никогда. Семилетку она кончила в июне с одними пятёрками, и похвальный лист лежал в сундуке под скатертью, и вынимать его не вынимали.

Я сел напротив и стал смотреть, как она шьёт.

Шила она хорошо и быстро, и я поймал себя на том, что вижу перед собой очень взрослого человека четырнадцати лет, который уже всё про себя решил и выбрал самый обычный путь: ферма, потом замуж, потом как у всех.

— Мам, — сказал я. — А заявление в восьмой когда крайний срок подают?

Мать в сенях перестала греметь подойником.

Нюрка шить не перестала и глаз не оторвала, только игла у неё пошла медленнее.

— Дык уж прошёл небось, — отозвалась мать неуверенно. — Первого сентября начали.

— Прошёл — так восстановят. Неделя всего.

— Егор.

— Что?

— Ты не начинай, — сказала мать, входя. — Ты не начинай, чего не кончишь. Она уж отревела своё в августе, второй раз я этого не хочу.

Я мог бы сказать ей про оклад. Мог бы сказать, что с этого месяца в дом приходит четыреста рублей помесячно, и что сто пятьдесят из них — это не полгода жизни, а девять дней.

Я не сказал ничего, потому что деньги эти я в руках ещё не держал, а в этом доме обещаниям поверили однажды, в тридцать восьмом, и больше не верили никому.

— Я в понедельник в район еду, — сказал я. — Зайду в роно, спрошу.

— Спроси, — сказала мать таким голосом, каким соглашаются, чтобы отвязаться.

А Нюрка, когда мать вышла, сказала, не отрываясь от шитья и очень тихо, чтобы в сенях не услышали:

— Егор. Ты в роно не про восьмой спрашивай. Ты спроси, с какого класса в медицинское берут.

Утром одиннадцатого во дворе МТС бригада узнала, кто у неё теперь бригадир.

Зачитал приказ Бухалов, потому что зачитывать приказы полагалось участковому механику, а Бухалов был человек аккуратный и прочёл всё: номер, дату, фамилию, имя, отчество и обе строки — про назначение и про перевод.

Их стояло восемь человек.

Тюрин у гусеницы, Лыков в середине, Мишка с самокруткой за ухом, Кораблёва с тетрадью, Гущин, Сазонов и ещё двое, которых я до того знал плохо.

Бухалов дочитал, сложил лист вчетверо и ушёл в контору.

И тут мне открылось, что молчание бывает разной плотности.

Никто не проронил ни звука. Не свистнули, не хмыкнули, не поздравили и не выругались. Лыков посмотрел на носки своих сапог. Тюрин смотрел на меня прямо и совершенно спокойно, и это было хуже всего. Кораблёва открыла тетрадь и стала что-то в ней искать, хотя искать ей было нечего.

Мишка, единственный, начал было радоваться — и осёкся, оглядевшись, и радость эту потом мне же и не простил, хотя не сразу.

Шумков подошёл последним.