Механизатор широкого профиля (СИ) - Громов Арсений - Страница 22

— А что вы вписали?

— Я вписала туда цифру. — Клавдия Никитична закрыла чернильницу. — И, между прочим, я тоже сообразила это не сразу. Я сообразила это часа через два, когда переписывала ведомость. Егор Кузьмич, вы этих людей знаете два часа, а я их знаю двенадцать лет. Цифру, которую вы даёте в акт, они назад не отдают. Если хлеб дойдёт сухим — про влажность никто не вспомнит. А если он у нас в бурте согреется, или подводы застрянут, или ещё что случится — в акте будет чёрным по белому написано, что колхоз знал про эти девятнадцать и две и всё равно держал зерно на току. И знал это не колхоз. Знали вы, и там стоит ваша фамилия.

Она встала и убрала счёты подмышку.

— Он уехал не потому, что вы его переспорили. Он уехал потому, что получил всё, за чем ехал. Он ехал за бумагой с фамилией. Теперь она у него есть, и в ней два почерка: его и мой.

Глава 11

«Ночной прием»

Слова «сушить» я в те два дня не произнёс ни разу.

Объясняю, потому что иначе выйдет непонятно. В акте, который уполномоченный увёз семнадцатого числа, стояло, что старший механизатор Ветлугин отказался обеспечить вывозку. Стоило мне теперь сказать вслух «мы сушим», как всякий сколько-нибудь грамотный человек сложил бы одно с другим и получил бы «придерживают хлеб» — то самое, о чём Стожаров любезно напомнил через опущенное стекло.

Поэтому мы не сушили.

Мы производили подработку зерна перед сдачей.

Разница между этими двумя занятиями состоит целиком в том, как они называются, и я вам доложу, что за одно это открытие иной консультант в моей прошлой жизни взял бы недёшево.

Считать было просто. Двести мешков к двадцатому. Сухих в амбаре осталось семнадцать, остальные двадцать пять увезла полуторка. Значит, из трёхсот мешков сырого зерна сто восемьдесят три надо довести до кондиции за двое суток, потому что двадцатое — это уже приёмка, а не сборы

С этим я и пошёл к Кобылину.

Тихон Саввич встретил меня радушно и сразу налил из графина.

— Егорушка. Ты, я вижу, не в духе. Ты пойми правильно: я на тебя зла не держу. Ты вчера погорячился, ну и погорячился, молодой ещё.

— Тихон Саввич, мне нужны люди на ток. Двенадцать человек на двое суток.

— Так уборка же.

— Знаю.

— И веялку тебе, поди, надо?

— И веялку.

Он поставил стакан и посмотрел на меня своими светло-голубыми глазами, в которых, как всегда, стояло доброжелательное недоумение.

— Не могу, милый. Всеволод Игнатьевич что сказал? Вывозить. А ты чего просишь? Людей от вывозки отнять. Ты пойми, я ж не против, я за. Только я потом за это отвечать буду.

И тут я сделал то единственное, чего в этом разговоре стыжусь до сих пор, — и сделал бы это снова.

— Тихон Саввич. Вы акт подписали.

— Ну подписал. А что мне было делать, милый? Уполномоченный сидит, бумагу пишет, говорит: подпишите вот тут. Я и подписал.

— В акте есть строчка про влажность. Девятнадцать и две. Её Клавдия Никитична вписала при вас, и вы под ней расписались.

Кобылин молчал, и лицо у него оставалось прежним, а вот руки — те самые белые мягкие руки, единственные такие на всё село, — легли на стол и остановились.

— Осенью придёт ревизия, — сказал я. — Ревизия увидит скидку по влажности за август, полезет в подшивку и найдёт акт. И в акте будет чёрным по белому: колхоз про эту влажность знал семнадцатого числа. Не я знал, Тихон Саввич. Колхоз. А колхоз — это вы.

Он взял графин и налил себе — при мне такого ещё не бывало.

— Двенадцать человек, — сказал он наконец. — И веялку. С условием.

— Слушаю.

— Чтоб сегодня же от нас пошло. Чтоб в сводке за восемнадцатое стояло: вывозка начата. Мне без этого нельзя, Егорушка. Мне за декаду отчитываться.

— Сегодня пойдут семнадцать мешков сухого. Подводами.

— Семнадцать? — Он повеселел. — Семнадцать — это хорошо. Семнадцать — это уже цифра.

Так я узнал ещё одну вещь, которую в книжках почему-то не пишут: председателю колхоза в тот август было решительно всё равно, сколько мешков поехало. Ему было важно, чтобы графа не пустовала. Семнадцать и триста в сводке за декаду выглядят одинаково: и там движение, и там движение.

Ток мы перестроили за полдня.

Начали мы с весов. Сотенные я велел снять от амбара, перенести на ток и поставить у выезда, там, где подводы разворачиваются.

Про эти весы разговор шёл с двадцать девятого июля. Тогда правление мне отказало: весы при амбаре, стоять им при амбаре, так заведено. В августе я развернул их к дверям, и это дало по пять минут с воза. А восемнадцатого просто взял и перенёс, никого не спросив. Уполномоченный уехал, ревизия была далеко, а мне в то утро уже написали акт. Терять, кроме репутации, было нечего.

Дальше пошло вот что.

Всякий воз, уходящий с тока, вставал на весы. Клавдия Никитична записывала: номер подводы, кто везёт, вес брутто, вес тары, вес нетто. Возчик расписывался. Не за грамотность — просто ставил закорючку, а кто не умел, тому Клавдия Никитична писала фамилию сама и давала палец приложить к чернилам.

Мужики отнеслись к этому скверно.

— Егор Кузьмич, а на кой это надо? Я двадцать лет вожу, меня отродясь никто не вешал, и хлеб как-то доезжал.

— Двадцать лет возите — и двадцать лет никто не знает сколько.

— Дык на пункте всё одно свесят, у них весы казённые. Мы-то тут при чём?

— На пункте свесят по-своему. А тут будет по-нашему. И вот тогда посмотрим, где разница.

Разговор этот повторился раз восемь, и восемь раз я отвечал одно и то же, и восемь раз мне не поверили. Уговорить их не вышло. Вышло другое: они расписались, а расписавшись, стали смотреть на стрелку.

Зерно рассыпали по току слоем в две ладони.

Сушка — если бы мы её производили, чего мы, разумеется, не делали, — устроена до обидного просто. Днём рожь лежит тонко. Её ворошат граблями и деревянными лопатами, чтобы каждое зерно побывало наверху. К вечеру, пока не села роса, всё сгребают в валы и накрывают. Не накроешь — за одну августовскую ночь зерно вернёт себе всё, что отдало за день, и прибавит сверху.

Ворошили бабы. Ворошили с утра до темна. В отчёте эта работа не значится никак: подработку нормируют по тоннам, а не по тому, сколько раз человек нагнулся.

С примесью было проще и веселее.

Веялку выкатили из-под навеса, где она стояла с сорок восьмого года. Ящик на ножках, решёта внутри, ручка сбоку. Крутить её честно человек выдерживает минут двадцать. Мишка предложил приделать ремень от движка, и я его чуть не расцеловал, а потом вспомнил, что движок один и он на молотилке. Мишку никто не расцеловал.

— Егорка, — выговорил Мишка, отдышавшись после своей смены у ручки, — а чего мы всё «подработка» да «подработка»? Сохнет же оно. Ей-бо, сохнет, я щупал.

— Оно сохнет само. А мы производим подработку зерна перед сдачей.

— А если спросят?

— Скажешь: подработку. Слово это в инструкциях есть, а слова «сушим» в них нету.

Мишка подумал и остался очень доволен, и всю следующую неделю объяснял это встречным и поперечным, и объяснял так, что к пятнице половина села была уверена, будто подработка — это что-то вроде подкопа.

Крутили вчетвером, меняясь. Сор летел из-под решёт серой полосой. К вечеру у веялки намело кучу по колено: куколь, овсюг, головки осота, комочки земли и та невесомая труха, которая на пункте зовётся сорной примесью и стоит колхозу по проценту веса за каждый свой процент.

Кучу эту я велел свезти на скотный двор.

— Зачем? — спросил Лапин.

— Затем, что это корм. Плохой, но корм. А зимой у нас будет плохо с кормами.

Прохор Афанасьич посмотрел на меня внимательно и ничего не сказал. Про зиму в августе не говорят.

Оставалась дорога.

Полуторка пришла восемнадцатого утром, как и обещал Стожаров, и Витька Ремнёв вылез из кабины с видом человека, приговорённого к четырнадцати вёрстам в обе стороны на неопределённый срок.