Механизатор широкого профиля (СИ) - Громов Арсений - Страница 15

Постановили: развернуть работу, обеспечить своевременную вывозку, усилить и мобилизовать.

Я этот протокол потом прочёл сам и скажу вам честно: он безупречен. К нему невозможно придраться, потому что в нём нет ни одного проверяемого слова. Развернуть — насколько? Обеспечить — чем? Усилить — с какого уровня и до какого? Такую бумагу можно подшить в любое дело, и она везде будет уместна, и через год по ней нельзя установить, сделали что-нибудь или не сделали.

После этого перешли к вопросам, и вопросов было три.

Первый — кому давать лошадь под навоз. Обсуждали двадцать минут, спорили двое бригадиров, решили в пользу того, кто громче.

Второй — о поведении гражданина Тарасова, который в воскресенье был нетрезв и сказал бригадиру нехорошее. Обсуждали пятнадцать минут, вынесли порицание. Гражданин Тарасов на заседании присутствовал и порицание принял с достоинством, из чего я заключил, что оно у него не первое.

Третий вопрос был про меня.

— Товарищи, — сказал Кобылин. — Прислали нам с МТС старшего механизатора, Ветлугина Егора Кузьмича. Просьба помогать и содействовать.

Все посмотрели на меня, и я встал.

— Тихон Саввич. У меня одно предложение, и оно короткое.

— Говори, милый.

— Поставить на току весы. Сотенные, из амбара, перенести на ток. И записывать каждый воз с поля.

В комнате помолчали.

— А зачем? — спросил один из бригадиров, и спросил без всякой издёвки, а действительно не понимая.

— Затем, чтоб знать, сколько увезли с поля и сколько приехало.

— Дык оно и так известно.

— Оно известно возами. А надо в килограммах.

Кобылин посмотрел на меня очень внимательно и очень доброжелательно.

— Егорушка, — сказал он мягко. — Ты пойми правильно. Ты человек новый, ты хочешь как лучше, я это ценю. Только вот подумай сам: уборка. Люди с ног валятся. Возчик приехал — ему разгрузиться и обратно, у него в поле комбайн стоит и ждёт. А ты его на весы. Он что, будет стоять в очереди на весах, пока ты пишешь? Это ж мы уборку сорвём.

И это, товарищи, было возражение по существу.

Оно было настолько по существу, что я на секунду растерялся, — потому что Кобылин говорил правду: очередь на весах в разгар вывозки действительно останавливает всё. Я сидел потом полночи и считал, сколько времени занимает взвешивание воза, и вышло, что при одних весах и ста двадцати возах в день мы потеряем часа полтора, а при живом человеке с карандашом — и все три.

— Понял, — сказал я. — Тогда пока не надо.

— Вот и умница, — обрадовался Кобылин. — Вот за это люблю. Постановили: просьба содействовать. Клавдия, пиши.

Третьего августа в четыре утра мы поехали в поле.

В четыре утра в августе ещё темно и сыро, роса стоит такая, что штанины промокают по колено за первые сто шагов, и от этой росы всё утро пахнет мокрой соломой и холодной землёй.

Рожь стояла хорошая — не по нашей земле хорошая, а вообще, — и первые часы я думал, что всё будет ничего.

Комбайны пошли в шесть. К девяти намолотили первые бункера, и от комбайнов потянулись подводы, и вот тут начало разворачиваться то, чего я неделю не мог разглядеть, — на пустом току этого не увидишь.

Подвод не хватало.

Мало их было не по числу, а по порядку. Одна стояла у комбайна пустая двадцать минут, другая в это же время ждала разгрузки у амбара, третья ехала порожняком не в ту сторону. Комбайн, набив бункер и не найдя подводы, вставал. Комбайнёр вылезал, курил и говорил, что думает. Лень тут ни при чём: просто никто в колхозе не знал, где в эту минуту находятся девятнадцать подвод.

К полудню на току выросла куча.

Зерно свозили и валили в кучу: амбар принимал медленно, а куча — быстро. Куча лежала на голой земле, и снизу она уже грелась, а сверху была ещё холодная и от этого казалась в порядке.

Я подошёл, зарыл в неё руку по локоть и вытащил.

Тёплое.

К вечеру привезли двадцать шесть возов, а по амбарной книге прошёл двадцать один, и когда я спросил у Лапина, где ещё пять, он сказал, что учтут завтра, что теперь горячая пора и что всё сойдётся.

Ночью я лежал в избе у матери — из общежития перебрался домой, четырнадцать вёрст туда-обратно каждый день себе позволить нельзя, — и считал.

Мать не спала. Она вообще в те дни ложилась в одиннадцать и вставала в три, потому что дойка, и я до сих пор не понимаю, когда она успевала спать.

— Егор. Ты чего не спишь?

— Считаю, мам.

Она помолчала в темноте.

— Ты, Егорушка, много не считай, — сказала она наконец. — У нас тут считать не любят. У нас тут раз посчитали, в сорок седьмом, так председателя увезли, а колхоз всё одно как был, так и остался.

— Я не про то считаю.

— Все не про то считают, — сказала мать и повернулась к стене.

И вот что у меня вышло.

Комбайны за день простояли в общей сложности одиннадцать часов, и всё это время они были исправны и с горючим. Одиннадцать часов на три машины — это без малого четыре часа на машину, то есть полсмены. Хлеб, лежащий в куче на голой земле, теряет в весе и в качестве каждый час, и через трое суток такая куча начинает гореть изнутри, и тогда её надо перелопачивать, а перелопачивать некому. И пять возов, которые «сойдутся завтра», не сойдутся ни завтра, ни через год.

Пять возов — это по здешним подводам тонны две с половиной. Немного.

Только уборка идёт двадцать дней. Если так пойдёт каждый день — а каждый день так не пойдёт, будет и хуже, и лучше вперемешку, — выйдет за уборку полсотни тонн.

А теперь посчитайте, сколько весь колхоз выдал людям на трудодни в прошлом году. Девяносто шесть дворов, по два-три работника, по триста трудодней, по восемьсот граммов на трудодень. Выходит около того же.

Не половина. Всё.

Я лежал и думал о том, что весь мой опыт — тридцать лет, чужая жизнь, две мастерские и всё, что я знал про эти машины, — сегодня не стоил ничего.

Потому что теряли мы не в поле.

Мы теряли на току, между полем и амбаром, в тех двадцати минутах, которые подвода стоит пустая, и в тех пяти возах, которые сойдутся завтра. И чинить надо было не комбайны.

Чинить надо было счёт.

Глава 8

«Доска»

Дождь зашёл седьмого августа с северо-запада, и я его увидел часа за четыре.

Увидел не по небу, а по бабам.

Бабы на току часов с трёх начали поглядывать в одну сторону и переговариваться, и одна сказала другой: «Ой, зайдёт», — и обе стали работать быстрее. Никакого барометра тут не требовалось. В деревне погоду знают телом и знают вернее, чем в сводках: ошибка в сводке стоит выговора, а ошибка в теле стоит хлеба.

Примету эту я после проверял не раз и скажу так: бабы на току ошибались реже районного радио. Радио объявляло «переменную облачность» ровно в те дни, когда лило третьи сутки, и объявляло уверенно: сводку составляли накануне, а накануне облачность действительно была переменная.

К шести стало ясно и мне.

Небо на северо-западе сделалось не серым, а таким плотно-белым, какое бывает перед долгим дождём, и ветер зашёл и потянул низом.

Я нашёл Кобылина в правлении.

— Тихон Саввич. Ночью будем молотить.

— Ночью? — Он поднял на меня свои светло-голубые глаза, и в них было только доброжелательное недоумение. — Егорушка, люди с четырёх утра на ногах.

— Знаю. Зайдёт дождь — на валках пропадёт.

— Так, может, и не зайдёт.

— Зайдёт. К ночи, и не на час.

— А ты почём знаешь?

— Ветер зашёл. И бабы на току заторопились.

Кобылин помолчал. Он был человек опытный и, я думаю, знал про этот дождь то же самое, знал то же самое, что и бабы, и я.

— Ну хорошо, — сказал он мягко. — Только ты, милый, сам с людьми и говори. Я приказывать не стану. Ночью работать — дело добровольное.

Обошёл он меня именно здесь. «Дело добровольное» означало ровно одно: если люди не пойдут, виноват буду я, а если пойдут и надорвутся — тоже я.