Механизатор широкого профиля (СИ) - Громов Арсений - Страница 10

Мишка думал секунд пять и всё это время смотрел мимо меня, куда-то в сторону четвёртого комбайна, стоявшего у забора с той весны.

— Ей-бо, — выговорил он наконец. — Ну ты голова. Ты гляди, чего удумал.

Тюрина Игната я нашёл в курилке.

Он сидел один, хромая нога вытянута, и курил, глядя в землю. Я объяснил про три дня и про то, что наряда не будет, и приготовился уговаривать долго: по моим расчётам, человека, которого отовсюду списали, уговаривать надо дольше всех.

— Кувалда чья? — спросил Тюрин.

— Спиридона.

— Он дал?

— Он сказал, что на эти три дня отдаёт её вам.

Тюрин затушил папиросу о подошву, спрятал окурок в карман и встал. Больше он в тот вечер не сказал ничего, и на другое утро пришёл первым, за двадцать минут до всех.

С Кораблёвой пошло иначе.

— На три дня, — повторила она. — Без наряда.

— Без наряда.

— А четверых моих кто кормить будет эти три дня? Ты, что ли?

— Не я.

— А кто же?

— Никто. — Врать ей было бессмысленно. — Это и есть весь мой разговор, Евдокия. Ни наряда, ни трудодня, ни довольствия. Через три дня будет три машины на ходу или не будет ничего.

Кораблёва подтянула платок, и я по этому движению понял, что сейчас начнётся.

— А ты хитрый, — сказала она, и это прозвучало не как похвала. — Ты хитрый, Ветлугин. Ты бы соврал чего-нибудь, я б хоть поспорила. А так и спорить не с чем.

Она постояла.

— В котором часу начинать-то?

Мокеева Настасья согласилась сразу и, как выяснилось потом, зря.

Гущина Саньку пришлось звать при тётке. Тётка сперва не пускала, потом выспрашивала, будут ли кормить, потом объясняла, что мальчишка у неё не казённый и что нынче все на нём ездят, а потом махнула рукой и сказала: «Иди, коли зовут». Точнее этой формулировки я за ту неделю ничего не слышал, и, по-моему, ею объясняется добрая половина сделанного в стране за те годы.

Сазонов Никита, слесарь, выслушал молча и спросил только, во сколько.

Двое отказались.

Один отказался вежливо, сославшись на спину, и спина у него действительно была больная, я её видел на медосмотре и спорить бы не стал. Второй — невежливо и с объяснением, честнее которого мне тогда никто ничего не сказал:

— Ты, Ветлугин, три дня поработаешь и уйдёшь. А мне тут жить.

Двадцать первого июля, в шесть утра, нас было восемь.

В мастерской в шесть утра холодно даже в июле: бетонный пол за ночь вытягивает тепло, и первые полчаса руки не гнутся. Пахнет там всегда одинаково — отработкой, ржавчиной и мышами, — и к этому запаху человек привыкает на второй день и потом узнаёт его через сорок лет в любом гараже на свете. Под крышей, в кран-балке, жили воробьи и начинали возиться раньше нас.

Первое, что я сделал, — не дал никому ничего чинить.

Вышло так, что это оказалось самым трудным за все три дня.

Человек, пришедший в мастерскую работать, хочет взять ключ и открутить гайку. От открученной гайки сразу видно, что он не зря пришёл: гайка была на месте, а теперь её нет, значит, работа идёт. А я четыре часа не давал открутить ни одной, и по лицам было заметно, что меня начинают считать бездельником, который сам не умеет и другим не даёт.

Мы таскали. Мы стащили девять машин в один ряд, к воротам, где свет.

Мою собственную, ту самую двадцать вторую, пришлось выкатывать из-под крана и оттаскивать к дальней стене: она стояла ровно там, где теперь надо было ходить. Так она и простояла все три дня — разобранная, без вкладышей, ни на что не годная, — и, проходя мимо, я всякий раз вспоминал про неё ровно на секунду и шёл дальше. Начёт от этого меньше не делался.

Мы вынесли на середину два верстака и составили их вместе. Мы перебрали весь железный хлам вдоль стены и разложили его по кучам: годное, годное после правки, негодное. Негодного вышло две трети, и эта куча оказалась самой полезной из трёх. Пока негодное лежит вперемешку с годным, человек ходит вдоль стены и ищет то, чего нет, и тратит на это по полчаса, и никто с него за эти полчаса не спросит, потому что искал он не для себя. Отдельная куча негодного экономит больше времени, чем самый старательный работник за смену.

— Егор Кузьмич, — сказала Кораблёва к десяти часам, и в «Кузьмиче» была изрядная доля яда, — мы машины-то чинить будем?

— Будем. С обеда.

— А до обеда?

— А до обеда мы делаем так, чтоб с обеда чинилось вдвое быстрее. Потерпи, Евдокия Матвеевна, четыре часа.

Она посмотрела на меня и промолчала, и я в тот момент подумал, что мы её потеряем к вечеру.

С обеда пошло дело, и пошло оно так, как я и рассчитывал.

Ставил я людей не по машинам, а по узлам. Тюрин с Сазоновым сняли со всех девяти одно и то же — тележки, катки, натяжные механизмы, — и стали делать их подряд, одну за другой. Мишка с Санькой на разборке и мойке. Кораблёва и Мокеева — на дефектовке и записи: разложить снятое, промерить, что промеряется, отложить негодное. Спиридон приходил на два часа после обеда и правил то, что можно было выправить, а выправить в те годы можно было почти всё.

Про то, отчего это работает, я объяснять не стал.

Объяснять бесполезно: тут верят одним рукам. Человек, восемь раз подряд перебравший одну и ту же тележку, к четвёртой перестаёт вспоминать, куда идёт какая шайба, а к шестой начинает замечать в ней то, чего не видел на первой. К вечеру первого дня Тюрин, перебрав четвёртую тележку, вдруг сказал в пространство:

— Быстрее пошло.

— Быстрее, — согласился Сазонов.

Оба они замолчали и переглянулись, и это переглядывание стоило дороже любой моей речи.

К концу первого дня было готово одиннадцать узлов и ни одной машины.

С этого и началось то, ради чего я всю эту главу и рассказываю.

— Одиннадцать чего? — спросила Мокеева.

— Узлов, Настасья. Тележек, катков, натяжек.

— А машин на ходу сколько?

— На ходу ни одной.

Люди стояли и молчали, и молчание было нехорошее. Одиннадцать узлов лежали на верстаке ровным рядом, вычищенные и собранные, и любоваться ими мог только я, потому что я один знал, во что они превратятся послезавтра. Для всех остальных это была куча железа на верстаке при девяти неподвижных машинах.

— Дуся, — сказал я. — Тетрадь.

Кораблёва принесла тетрадь, в которую с обеда записывала снятое.

— Пиши сюда ещё. — Я расчертил ей страницу. — Слева день. Сверху — кто. В клетке — что сделал и сколько времени заняло. А внизу, отдельной строкой, — сколько всего узлов готово.

— А зачем?

— Затем, чтоб послезавтра было видно, кто это сделал, — сказал я. — Наряда нам не выпишут. Тетрадь выпишем сами.

Кораблёва взяла карандаш и с этой минуты стала другим человеком. Я потом не раз замечал: дай человеку, за которого всю жизнь всё решали, самому взяться за расчёты — и он сделается неузнаваем.

Второй день сломался в половине девятого вечера.

К этому часу железо в мастерской нагревается за день так, что головку блока голой рукой не возьмёшь, а от ворот тянет остывающей пылью и полынью со двора.

Мы к тому времени собрали три ходовые и подошли к моторам, и на второй машине из тех, что я записал в лёгкие, при съёме шкива — тем самым спиридоновым съёмником, который держал мёртво, — обнаружилось то, чего я не увидел при обходе.

Вал оказался бит.

Не изношен, а именно бит: по шейке шла старая выработка с задиром, а на конусе стоял наклёп от того, что шкив когда-то сажали через прокладку из консервной жести. Такую машину я в свой список записал зря. Из лёгких она переходила в тяжёлые, а вместе с ней рассыпался и весь мой график, потому что с девяти машин мы теперь имели восемь, а из них поднять к завтрашнему вечеру можно было только две.

Две. А я обещал три.

Люди это поняли раньше меня — во всяком случае, Тюрин понял. Он посмотрел на вал, потом на меня и молча пошёл курить, а за ним потянулись остальные, и в мастерской стало очень тихо и очень поздно.