Бесприданница. Жестокий Кавказ (СИ) - Кальби Иман - Страница 40

Мы сидим в этой железной кишке, и я слышу, как Ренат дышит — тяжело, прерывисто, как я сама. В нашем дыхании все сразу — страх, ярость, отчаяние…

Оглядываюсь. Мы в тупике. Дальше — сплошная стена, изогнутая труба, которая уходит в никуда. Только решетка сбоку, выходящая в темный коридор, но там — пустота, безлюдье, и запах дыма. Мы отрезаны…

Ренат садится на корточки, достает телефон. Свет экрана выхватывает его лицо — осунувшееся, жесткое, с глубокими тенями под глазами. Он листает новости, пальцы летают по дисплею.

— Возможно, налет беспилотников, — говорит он — конфликт с Ираном, судя по всему, обостряется. Кто-то спутал координаты, или… — он думает, — с другой стороны, почему автоматные очереди?

Тяжело вздыхает. Я всхлипываю, понимая, что теряю самообладание…

Сжимаюсь в комок. Меня колотит. Мелко, отчаянно, так, что я не могу остановиться. Зубы стучат, я вжимаю голову в плечи, и только чувствую, как он пододвигается ближе, его рука на моем затылке, притягивает к своему плечу…

— Тихо, тихо, — шепчет он. Голос его уже мягче, теплее. — Просто переждем для перестраховки.

Парфюм, смешанный с мужским потом, с пылью, с его живым теплом. Запах защитника. Он гладит меня по голове, по плечам, успокаивает…

Темнота сгущается. Только экран телефона иногда вспыхивает, но он уже не смотрит в него, просто держит меня, прижимает к себе. Его пальцы скользят по моей шее, касаются ключицы, тонкого ремешка платья. Сначала — просто успокаивая. Потом — иначе…

Я чувствую, как его ладонь ложится на мою спину, притягивает ближе. Его дыхание становится глубже. Он наклоняется, и его губы касаются моего виска — легонько, спрашивая разрешения. Я не отстраняюсь. Я жду. Я хочу…

— Дагмара… — вся боль, все отчаяние этого вечера, и еще что-то древнее, жгучее, что не дает мне дышать сейчас в его голосе.

Я поворачиваюсь к нему. Наши взгляды встречаются. В темноте его глаза — два угля, в которых горит пламя. Он ждет. Я делаю выбор — не головой, всем телом, всем нутром. Я сама тянусь к нему, сама касаюсь его губ своими…

Поцелуй — как первый глоток воды после пустыни. Он голодный, жадный, почти злой. Его руки вжимают меня в себя так сильно, что я чувствую каждую косточку его тела. Я отвечаю — не думая, не сдерживаясь… Я вцепляюсь в его плечи, в ткань пиджака, которая успела пропахнуть гарью и дымом, но под ней — его кожа, горячая, живая...

Он отрывается на секунду, проводит большим пальцем по моей нижней губе, словно проверяя, что я настоящая. И снова целует — уже мягче, но так же глубоко, так же отчаянно. Его язык касается моего, и по телу пробегает электрический ток. Это осознанный поцелуй…

Он целует мою шею, ключицы, опускается ниже, к плечу, где лямка платья уже сползла. Я чувствую, как его горячее дыхание обжигает кожу, как его губы оставляют следы, которые будут гореть еще долго. Мои руки скользят под его пиджак, сдирают его с плеч — он помогает, одним движением, и теперь только тонкая рубашка, и я чувствую его мышцы, твердые, напряженные…

Он укладывает меня на пиджак, который успел расстелить на пыльном полу. Металл холодит спину, но его тело — огонь. Он нависает надо мной, и я вижу его лицо в слабом свете телефона… Красивое, жесткое, с этой его кавказской сдержанностью, которая сейчас превратилась в чистую, незамутненную страсть…

Мы нетерпеливо избавляемся от преград. Он яростно задирает мою юбку, я дергаю его ширинку. Нетерпение. Такое дикое, жадное… Словно бы надышаться…

Он входит в меня одним резким, жадным толчком. Я выгибаюсь, вцепляюсь в его спину, впиваюсь ногтями в кожу, чтобы не закричать, чтобы не разбиться вдребезги от этой остроты. Я смотрю ему в глаза, и они — мои, только мои, в этом мгновении, в этом железном капкане, который стал нашим миром.

— Люблю тебя, — шепчу я, срываясь на слезы. — Всегда любила. Без тебя — пустота, Ренат... Что мы наделали?

— Знаю, — выдыхает он, целуя мои веки, влажные от слез. — Каждый день себя спрашиваю… И я. Я люблю тебя до безумия, малинка… Ты — моя жизнь, Дагмара. Все остальное — пыль!

Он ускоряется, и я теряю счет времени, теряю себя, разлетаюсь на миллиард осколков, каждый из которых — только о нем. Его руки, его губы, его тело — все это заполняет меня до краев, до дна. Я кончаю с криком, который он гасит поцелуем, и чувствую, как он вздрагивает следом, как его мышцы напрягаются, как он шепчет мое имя в мои волосы, как заклинание.

Потом — тишина.

Только наше дыхание, сбивчивое, рваное. Звон в ушах. Он лежит рядом, обнимает меня, его пальцы перебирают мои волосы…

Мир вокруг постепенно возвращается…

А я… я готова вот так жизнь прожить, лежа на Ренате… Вот так обнимая его… На глазах беззвучные слезы. Они горячи, стекают полосками по щеке и падают ему на грудь в расстегнутой рубашке…

Он берет телефон, мельком смотрит…

— Тимур звонил, — бормочет он, читая сообщения. — В зале всех эвакуировали. Малиха с родителями в безопасности…

Он произносит последнее, а потом наши взгляды остро пересекаются…

У меня в сердце нож.

Снова и снова на репите восторг его невесты о том, какой у нее золотой жених…

Сейчас это открытая рана.

Я больше не могу терпеть.

Резко отворачиваюсь, но он не дает отстраниться.

— На меня смотри, малыш… — шепчет сипло, — как только мы выберемся отсюда, я поговорю с ней. Надо кончать этот цирк. А потом заберу тебя у Сулеймана…

— Ренат, но… как… — сипло произношу, — все зашло слишком далеко…

— Слишком далеко — это помереть и лежать в могиле. А пока, Дагмара, ничего никуда не зашло. Я не касался Малихи. А Сулейман… — он думает, я прямо вижу, как он напряжен, — этот старый лис опасен и хитер… Нельзя с ним рубить с плеча… Когда он улетает в Сингапур?

— В конце недели…

Он утвердительно кивает.

— Я сначала перевезу тебя, обезопашу. Потом с ним поговорю…

Сулейман… осознание всей важности случившегося только что накрывает цунами…

Я сажусь, чувствуя, как стыд ледяной волной опоясывает тело. Платье в пыли, волосы растрепаны, на шее — следы его губ, которые я не могу спрятать. Я смотрю на Рената, и он смотрит на меня…

Хмурится.

— Что такое, Дагмара? Не говори, что сожалеешь!

— Не сожалею… — произношу сипло — Мы не можем выйти вместе… Я не хочу скандала и сплетен…

— Можем, — он поднимается, подает мне руку. Его челюсть зажата.

Он тут же набирает Тимуру, скидывает геолокацию. По ней оперативно удается выломать еще один ход в вентиляции и мы оказываемся в служебной зоне, где уже друг Рената…

Его лицо непроницаемо сейчас. Все слишком напряжены для инсинцаций… Коридоры пустые, пахнут гарью, мокрым бетоном от пожарки… Снаружи гул сирен, мелькание маячков, крики. Люди в форме снуют, кто-то выносит раненых…

Ренат прикрывает меня своим пиджаком, ведет через разбитый холл. Мраморные плиты треснуты, люстра на одном тросе, мертво раскачивается. Везде пыль, осколки стекла, и запах крови, тонкий, сладковатый…

Меня мутит…

А потом — я вижу его.

И мутит сильнее…

Сулейман стоит у выхода. Его пиджак расстегнут, галстук сбит набок, на лице гримаса. Сначала облегчение, когда он видит меня. Потом внимание… Настороженность… Его взгляд скользит по моему платью, по растрепанным волосам, по тому, как Ренат все еще держит меня под локоть и не отпускает, даже когда знает, что его отец заметил...

Его глаза становятся черными.

Черными, как бездна, как ночь без звезд. Он делает шаг.

Еще один.

Подходит ко мне, берет за руку. Пальцы его ледяные. Он смотрит на мою шею, чуть приподнимает мой подбородок.

— У тебя пыль на щеке, Дагмара, — говорит он. Голос ровный, но слышно, как он скрежещет. — И следы. На шее.

Я молчу. В горле — ком.

— Мы упали на пол, — говорит Ренат из-за моей спины. Спокойно, ровно. — Там была каменная крошка. Я помог ей подняться… Потом лезли по вентиляционной шахте…

Сулейман переводит взгляд на него. Долго смотрит. Очень долго.