Бесприданница. Жестокий Кавказ (СИ) - Кальби Иман - Страница 38

Каждый день я садился в машину и смотрел на его руки…

Руки, которые лапали мою девочку…

Это была какая-то изощренная, дикая пытка, от которой мне было не спрятаться и не скрыться…

Я презирал себя за слабость, но сделать с ней ничего не мог…

А потом…

Потом их обоих не стало…

И несмотря на всю ту боль, что я испытал, наступило и облегчение…

Теперь она жила все время в моих мыслях не только нематериально… теперь ее физической оболочки, хозяином которой я быть не мог, не стало…

Теперь Марджана могла принадлежать только мне…

Спустя год после аварии обнаружился и мой порок сердца. Врачи тогда долго колдовали над диагнозами и терапией, но прогноз был одним — никаких нагрузок. Мне выписали препарат, который свел на нет меня как мужчину в плане потенции.

К тому времени моя плодовитая жена уже успела нарожать четырех детей, пуляя их по сути ежегодно. К тому времени мы оба поняли, что счастье не купишь за деньги…

Она ушла в детей и садоводство. Я ушел в бизнес…

Нас все устраивало…

Потом не стало и ее.

Как-то так получалось, что Всевышний быстро забирал женщин, значимых для меня…

И в целом я свыкся уже с той участью, что у меня была. За все в жизни приходится платить и платить дорого. Мой успех был слишком искрометным, чтобы не заплатить за него щедро, выворачивая карманы души…

А потом был снова Яран Сувар. И я увидел Дагмару…

Ее дочь была похожа на нее так сильно, что на мгновение мне показалось, что это видение…

Статная, тонкая, как статуэтка, только еще более юная, потому что Марджану я помню более спелой что ли…

Потом я пойму, что в Дагмаре это раскроется позже, она успеет налиться, успеет созреть.

Словно бы ее мать смотрела на нашу встречу сверху. Иначе и объяснить не могу все то, что произошло дальше, словно бы судьба специально выводила нас на путь, на котором мы были сейчас…

В ту же ночь не стало ее бабки-опекунши. И я сразу понял, что это сигнал, что Дагмара поедет в мой дом…

В каком статусе? Я слишком долго даже ее мать любил платонической любовью, чтобы думать о Дагмаре иначе… Я слишком долго сам не думал о себе, как о жеребце-осеменителе, чтобы красивая юная девочка не рассматривалась мною как трофей…

Ее красота была подобна розе, которая с каждым новым днем все красивее и изящнее раскрывает свои лепестки… И она раскрывала, день ото дня, чаруя меня своей красотой и ароматом… Своим изяществом и грацией…

Я видел ее потенциал. Я понимал, в какую женщину она вырастет…

А еще это видел Ренат, который танцевал на ней в тот роковой день Яран Сувар, когда судьбам наших семей пришлось снова пересечься…

Не знаю, когда точно сложился план, вызревший в моей голове всей своей сложной многоходовкой. Но на тот момент я знал точно, что эта встреча не случайна..

Я ведь не зря столько лет щедро давал, ожидая, что мне вернется с лихвой… Вернется, обязательно вернется…

И Дагмара пока даже понять не могла, как… При всем свете в ее головке, при всей ее сообразительности она даже представить на могла, насколько мой план был безукоризненным в своей гениальной шахматной партии…

Глава 44

— Ты для меня все, Ренат… — произносит Малиха в микрофон, который сжимает тонкими, дрожащими пальчиками, и начинает плакать.

Сцена не просто трогательная. Она буквально выворачивает наизнанку своей искренностью, той теплотой и признательностью, которая исходит из этой девочки. Все вокруг хлопают. Ее мать, ухоженная статная женщина, утирает свои слезы, тоже расчувствовавшись. Мужчины благородного семейства буквально пылают гордостью.

Все в этом действе сейчас достойно, благородно. Как на картинке. А я…

Я смотрю на Рената, жадно впиваюсь в его образ, надеясь, что мое излишнее внимание не заметят, потому что сейчас все слишком взбудоражены искренностью и пламенностью речи именинницы.

Он держит лицо. Улыбается открыто, снисходительно. Достойный жених достойной невесты… Красивая кавказская сдержанность, которая так умело всегда прикрывает пылкость, горящую лишь на дне темных бездонных глаз…

И я могла бы с металлической горечью на языке поверить, что все это — правда… Но всего один его резкий, острый, колкий, как самая изощренно заточенная басурманская пика, пронзает меня и говорит обо всем…

Нет, не верю в них. Не верю! Не верю в то, что он…

Прикрываю глаза…

Щеки горят…

Мы с ним даже словом не обмолвились с момента, как сюда пришли. Даже когда поздравляли именинницу и подходили к ней, а он был рядом… Лаконичные кивки, натянутая улыбка, которая тут же перешла на другого гостя в очереди…

Но я все равно знаю. Знаю, что он вспомнил… И это платье, и это украшение… Чувствую себя полным ничтожеством. Что ты хотела сказать, Дагмара? Кого обманываешь?

Начинаются танцы. Сначала мелодичные и европейские. Легкий этноджаз, медленное кружение парочек. Само собой разумеется, что он приглашает ее на первый круг и она гордо плывет за ним… Я смотрю на них. Смотрю со стороны… Жадно ловлю каждое движение, каждый наклон головы… О чем они говорят? На что он улыбается, когда она что-то шепчет ему на ухо. Его рука касается оголенной части ее спины. Красивое платье, не вульгарное, но и не закрытое… Малиха девушка со вкусом… Меня простреливает от вида его рук на ее белой коже…

Чувствую прикосновение к своей коленке под столом.

— Хочешь потанцевать, Дагмара? — наклоняется ко мне Сулейман и шепчет на ухо, оставляя едва заметный, мимолетный поцелуй на щеке.

Я оборачиваюсь на него, словно бы отмирая.

Что? Что он говорит?

Судорожно выцепляю смысл его слов и киваю…

И снова думаю позже, чем действую.

Встаю и иду за ним, сжимая его руку. Мы совсем рядом теперь… танцуем… И словно бы специально, каждый раз попадаем друга на друга лицом к лицу. И смотрим… Смотрим…

Это ужасно…

Мне надо было соврать, что я плохо себя чувствовать и саботировать эту пытку…

Надо уехать… Срочно. Немедленно.

Сразу после вечера попрошу Сулеймана перевести меня в Сингапур и уйду без объяснений с практики…

— Красивые лепестки… — произносит он, снова наклоняясь к уху и его целуя. — Я бы сказал, украшение для невинной девочки, которая только вступает в этот взрослый, жестокий мир… Ты сегодня вообще выглядишь какой-то… — подбирает слово, — другой, Дагмара… Такой, какую я тебя запомнил, когда ты только осваивалась в Москве… Все нормально? Ничего тебя не гложет?

— Все хорошо… — выдыхаю я, — просто погода в Дубае, честно говоря, немного не для меня… Я… все время тут словно бы не до конца могу вдохнуть…

— Отсутствие кислорода, да, — усмехается Сулейман, — они строят подземный парк, знаешь? Правда, когда это будет…

Музыка заканчивается, слава Богу. Я выдыхаю, но… на место лирическому журчанию джаза приходит задорный ритм нашей национальной музыки. Лезгинка моментально зажигает и танцпол, и всех сидящих. Я подаюсь было к столам обратно, но мне буквально не дают, потому что все уже танцующие тут же подхватывают ритм и начинают отплясывать.

— Давай, Дагмара, — улыбается Сулейман, поднимает руки в подобие крыльев орла, как велит традиция.

И я выдыхаю и тоже вступаю в партию…

Мы танцуем рядом… Танцуем так, как в первый раз… Только я теперь не имею права даже украдкой поднять на него глаза… А он…

Господи, пусть он не смотрит…

Пусть моя выходка с платьем останется им незамеченной…

Это просто мой внутренний протест против деспотизма Сулеймана и собственной беспомощности, это просто дурацкая бесконтрольная иррациональная ревность к Малихе, на которую я просто не имею права…

Я знаю, что танцую красиво. Я вижу одобрительно-восхищенные взгляды, вижу восторг иностранцев и интерес земляков… Но каждый шаг мне дается с такой дикой моральной болью, что аж зубы в крошку…

Когда понимаю, что уже не первый вдох не дает мне чувства наполнения воздухом легких, я опускаю руки на грудь, чуть наклоняюсь к Сулейману, как того требует обычай.