Бесприданница. Жестокий Кавказ (СИ) - Кальби Иман - Страница 20

— Дагмара…

Его голос низкий и хриплый. Но таким я не слышала его никогда — даже в самые откровенные минуты, когда он шептал мне на ухо то, от чего кровь приливала к щекам и не только к ним… Сейчас это голос мужчины, который в шаге от своего рая… Адам, уже начавший вкушать запретный плод…

Закончим мы так же? Как первые мужчина и женщина?

— Повернись…

Не просьба. Приказ. Мягкий, но непреложный.

Я поворачиваюсь медленно. Как во сне. Как в том самом сне, который снился мне девочкой — про огромную любовь, про мужчину, от одного взгляда которого внутри все переворачивается и замирает. Я проигрывала его в голове снова и снова, пока сидела на лавочке у нашей сельской библиотеки у горной реки… Поток воды уносил мои мысли вдаль, словно бы обещая, что все это когда-нибудь сбудется. Все то прекрасное, о чем я читала в книгах… И вот, я здесь… Героиня своего романа… И настоящий герой рядом…

Он все еще стоит в своей темной рубашке, расстегнутой на две пуговицы сверху. Видны ключицы, ложбинка на шее, легкая испарина — то ли от духоты, то ли от напряжения. Глаза — омуты, черные, бездонные. В них нет больше того спокойного, уверенного Рената, который вел меня под руку на церемонию. Там — зверь.

Тот самый зверь, о котором говорила бабушка.

На мгновение я даже его боюсь, а потом… Потом понимаю, что усмирила его.

Ренат выбрал меня, хотя мог взять любую…

Я тоже хищница. Его пара…

— Ты теперь моя… Навсегда… Понимаешь?

Я киваю. Горло пересохло, язык будто приморожен к небу.

— Нет, — он качает головой и останавливается в шаге от меня. — Скажи. Я хочу слышать это из твоих уст. Вслух. Ты — моя?

— Твоя, — шепчу я, и голос предательски дрожит. — Вся. Полностью…

Он закрывает глаза на секунду. Дышит глубоко, как ныряльщик перед прыжком в бездну. А когда открывает — я вижу не просто желание. Я вижу голод. Такой, что становится страшно. И сладко. И хочется одновременно убежать и упасть перед ним на колени, обхватить его бедра, прижаться лицом и сказать: «Возьми меня. Сделай что хочешь. Я твоя. Согласна на все»…

Тени такого Рената я видела тогда, в машине, когда он забрал меня из клуба… Сейчас это уже не тень… Это моя неотвратимая реальность…

— Каждый день, — говорит он, и голос срывается на рык, — каждую минуту, каждую секунду, с того момента как увидел тебя, я хотел этого. Не просто тебя. Этого. Права называть тебя своей. Права срывать с тебя одежды и знать — ты не уйдешь. Ты останешься. Ты — моя жена… Я хотел от тебя детей. Хотел видеть у них твои глаза. Хотел, чтобы ты была той, кто подаст мне чашу с водой перед смертью и будет оплакивать у могилы… Ты, Дагмара… И никакие доводы не властны над выбором моего сердца… Никакие корыстные схемы и расчеты отца или других…

Его слова — как печать на моем сердце. Я жадно хватаю каждый росчерк металлического пера по плоти. Знаю, что эти шрамы навсегда. Это не боль. Это неизбежность. Моя неизбежность…

Жена… Он произносит это слово так, будто в нем вся вселенная. Жена. Не любовница. Не девочка на одну ночь. Жена…

Мы оказываемся напротив друг друга, переплетая дыхание… Его пальцы касаются моего подбородка — кончиками, едва-едва, как перышком. Поднимают мое лицо вверх. Заставляют смотреть прямо в эти черные дыры, в которых я готова исчезнуть навсегда.

— Раздень меня...

Два слова. А во мне — ураган.

Мои руки трясутся, когда я расстегиваю оставшиеся пуговицы на его рубашке. Медленно. Неловко. Ренат не помогает — стоит, как изваяние, только дышит тяжело, и я вижу, как вздымается его грудь, покрытая легкими темными волосами. Вижу шрамы — старые, белесые, историю его жизни, написанную на коже. Хочу поцеловать каждый. Позже. Сейчас я не могу отвести взгляд от его глаз — они следят за каждым моим движением, и в них пламя.

Рубашка падает на пол. Я провожу ладонями по его плечам — твердым, как камень, по груди — горячей, влажной от пота. Он пахнет терпко, по-мужски, так, что кружится голова…

— Дальше, — шепчет он мне в губы, не целуя, только касаясь дыханием.

Ремень. Пряжка поддается не сразу — руки не слушаются.

— Дагмара, — его голос — предупреждение. — Не испытывай мое терпение. Я и так держусь из последних сил...

Я смотрю на него снизу вверх — он выше на голову, шире в плечах, сильнее, опаснее. В его жилах течет кровь гор, кровь воинов, кровь мужчин, которые брали то, что хотели. И сейчас он хочет меня.

— А если я хочу испытать? — вырывается у меня — дерзко, вызывающе, и я сама пугаюсь собственной смелости…

В его глазах что-то загорается с искрой. Ломается последний барьер, последняя преграда, за которой — тьма и пламя одновременно...

Он берет меня за талию — резко, рывком, прижимает к себе так, что я слышу, как бешено бьется его сердце в унисон с моим. И целует.

Не нежно. Не почтительно.

Жадно, глубоко, так, что воздух кончается, а легкие горят. Его язык врывается в мой рот без спроса, без разрешения — берет, завоевывает, метит. Я стону — не могу сдержаться. Звук вырывается сам, глухой, почти животный. Мои пальцы впиваются в его спину, ногтями царапают кожу — пусть помнит, пусть чувствует.

Он отрывается от моих губ, чтобы проложить дорожку из поцелуев по скуле, по шее, ниже — туда, где бьется жилка на ключице. Прикусывает — больно, сладко, так, что искры из глаз. Проводит языком по месту укуса — залечивает и дразнит одновременно.

— Раздену тебя сам, — выдыхает мне в плечо. — Не могу больше ждать...

Ткань моего платья трещит — он не стал возиться с завязками, просто рванул. Кружево летит на пол белыми хлопьями, словно лепестки. Я взвизгиваю — от неожиданности, от дикости этого жеста. Но он уже не слушает, не слышит ничего, кроме своего желания.

Я стою перед ним почти обнаженная — остались только белье и платок на голове, сбившийся набок.

Ренат замирает.

Смотрит...

Медленно, невыносимо медленно, обводит взглядом каждый изгиб — плечи, грудь, талию, бедра. Его дыхание становится прерывистым, с хрипотцой.

— Ты, — говорит он тихо, почти благоговейно, — самое прекрасное, что я видел в своей жизни.

И падает на колени.

Прямо передо мной.

Этот гордый, сильный мужчина — на коленях. Его лицо на уровне моего живота. Он смотрит снизу вверх глазами, полными такой страсти, такой обожающей боли, что у меня подкашиваются ноги…

— Ренат... Нет… — рваный выдох, когда сильные руки впиваются в бедра…

— Молчи, — шепчет он и прижимается губами к моему животу. Чуть выше пупка, где кожа самая тонкая, где нервные окончания ближе всего к поверхности. Целует, как молится — благоговейно и жадно одновременно. Его руки скользят по бедрам вниз, пальцы впиваются в ягодицы, притягивают меня ближе. — Сейчас я буду поклоняться тебе. Каждый сантиметр. Каждую клетку… Моя женщина…

Его губы спускаются ниже, за край трусиков, и я задыхаюсь. Мир сужается до его рта, до его языка, который выписывает узоры на моей коже, до его рук, сжимающих меня так, что наверняка останутся синяки. И пусть. Пусть останутся. Я буду гладить их пальцами и вспоминать.

А потом… Потом его резвый язык касается моего паха и… проникает языком… Боже… Пьет, ласкает, клеймит…

А потом поднимает меня на руки — легко, будто пушинку — и несет к кровати. Деревянная, почти на весь номер, укрытая чем-то мягким, пахнущим лавандой и лесом. Я падаю на спину, волосы рассыпаются по подушкам.

Ренат нависает сверху — темный силуэт на фоне закатного окна, в глазах — ад и рай одновременно.

— Тебя никто не слышит, — шепчет он, проводя носом по моей шее, вдыхая. — Этот дом далеко от всех. Кричи для меня, Дагмара… Я хочу слышать тебя. Всю. Настоящую.

Он стягивает с меня остатки белья одним движением — резким, нетерпеливым. Теперь я полностью обнажена перед ним, и стыд ушел куда-то, смыт жаром, текущим между ног, сожжен его взглядом, которым он пожирает меня.

— Моя, — рычит он, накрывая меня своим телом. Горячим, тяжелым, пахнущим потом и мужской силой. — Скажи это…