Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 93

Я смотрел в её сухое лицо с острыми чертами, иногда нечаянно ловил ничего не выражающий взгляд глубоко посаженных глаз летчицы и понимал, что концерт будет трудным. Те песни, что мы подготовили в Москве, вдруг показались поверхностными, недостаточно проникновенными. Решил, что не стоит загадывать заранее, посмотрим, как пройдет выступление.

– Пройдемте в столовую, вас накормить надо перед концертом, – предложила Бершанская, но дядя Ёся быстро ответил:

– Ой, не надо, не надо, лучше потом – обедом угостите. Кто ж поет на полный желудок? С набитым животом стихи не пишутся, песни не поются, танцы не танцуются.

– Ну, как знаете, – Бершанская пожала плечами, её густые брови сошлись в ровную линию, совсем спрятав глаза. – Когда нам сообщили, что у к нам в полк «Огонек» с концертом приедет, девочки обрадовались. О вас такая молва идет на фронте. Говорят, вы какие‑то необыкновенные песни поете. Хотя я совершенно не понимаю, что в песнях может быть необыкновенного? – она снова пожала плечами. – Песня – она и есть песня. О чем вы будете петь сегодня?

– О любви, – ответил я.

– Глупости все это, – резко отмахнулась она, но я заметил, что её губы сжались в нитку, а скулы будто заострились еще больше.

– И что не так с любовью? – вопрос получился так себе, корявый, но она ответила:

– С любовью все не так. Сначала романтика, потом измены и ревность.

– У вас, видимо, печальный опыт, – заметил Вацлав.

Капуста за последние сутки сказал едва ли пару фраз, он и так‑то молчун, но не до такой степени, как в эту поездку. Бершанская не ответила ему, перевела разговор на другую тему.

– Лучше бы боеприпасы на фронт везли, а не песни.

– Ну не скажите, – возразил ей. – Песни заставляют людей любить и ненавидеть, смеяться и плакать.

– Хотела бы я услышать такую песню, которая меня заставит заплакать, – и она сухо рассмеялась. – Да, вот что: вы учтите, что ваш приезд – это целое событие. Девчонки у меня служат самые обычные, простые. В основном из маленьких городков, из деревень. Раньше на фабриках да на фермах работали. В театрах не бывали, может раз – и то не каждая. А тут настоящие артисты, да еще такие, которых по всему фронту бойцы просто мечтают увидеть в своей части. Постарайтесь не разочаровать.

– Ой‑вэй, а вот сейчас даже обидно стало! – воскликнул Иосиф Самуилович. – Коля, у тебя есть такая песня, чтобы наша серьезная командир полка вспомнила, что она мягкая женщина?

Я ухмыльнулся, как‑то совсем по‑мальчишески.

– Найду, – ответил настройщику.

– Она развелась перед войной, одна с ребенком осталась, – сообщил мне тихонько дядя Ёся.

– Вы‑то откуда это знаете? – удивился я, глянув в спину Вершидской.

Она шла немного впереди нас, о чем‑то тихо беседуя с Вацлавом.

– Как‑то были у сестры моей супруги на семейном празднике, и товарищ Молотов рассказывал про Раскову, о том, как она добилась от Сталина разрешения на организацию женских авиационных полков. Тогда он и Бершанскую упомянул. Её, кстати, почему‑то везде зовут Дунькой, даже Вячеслав Михайлович так её называл. А я смотрю на эту строгую женщину и думаю: и где таки там Дуньку увидели? Дуняша – это такая плюшечка и пышечка должна быть, а здесь таки целый сухарь, – и он покачал головой, поцокав языком.

– Вы бы не спешили осуждать, дядя Ёся, – так же тихо заметил я. – Война все‑таки, а она – командир полка.

– Ой‑вэй, я не сплетничаю, – смутился Иосиф Самуилович, сообразив, что именно это он и делает, и поторопился догнать остальных.

Концерт мы начали поздравлением с наступающим днем солидарности трудящихся женщин, потом спела Зинаида Ованесовна. Особенно растрогала летчиц песня «На позицию девушка провожала бойца». После этого Капуста и Вацек спели песенку графа Бони из оперетты «Сильва».

– Без женщин жить нельзя на свете, нет, – пели они, а я только сейчас, глядя на них во время исполнения, сообразил: на роль «героев‑любовников» эти двое совершенно не подходят.

Но исполнили хорошо, очень. Хлопали им долго, в глазах зрительниц стоял восторг. Дальше мы пели «Богатырскую силу», а Вова и Михалыч жонглировали гирями. Наш Вова, как это уже стало обычным, вызывал восторг и обожание женщин – на расстоянии им восхищались. При близком же знакомстве с нашим богатырем первое восхищение быстро уступало место материнскому инстинкту: его начинали кормить и заботиться о нем.

Военные песни мы тоже пели, но, примерно в середине концерта я громко сказал, глядя на Бершанскую:

– Евдокия Давыдовна, эта песня специально для вас.

У меня в руках была гитара, я перебирал струны и смотрел комполка. Летчицы хлопали, но на лице Бершанской сохранялся все тот же скептицизм, что и при нашем недавнем разговоре.

– Из‑за ревности неустанной, из‑за ревности злой и глухой, я мог превратить тебя в камень своею волшебной рукой, – начал я тихо, но слушательницы замерли, казалось, будто даже не дышали. – Я мог превратить тебя в дерево, я мог превратить тебя в зарево, но я превратил тебя в птицу, навеки расставшись с тобой…

Сам не сводил взгляда с Бершанской. Она слушала, казалось, окаменев. Ни один мускул не дрогнул на её лице, но я заметил, что она выпрямилась, плечи еще больше расправились.

– Уж если навек не вместе мы, так пусть же в жизни хоть раз крылатым будет возмездие за ложь обнаженных фраз… – пел я, понимая, что даже имея такие высокие вокальные данные, до Мулявина мне не дотянуться. – Ты была сиреной, я теперь нелюдим. Я бы простил измену, если бы не любил…

В зале кто‑то из женщин громко охнул, Бершанская невольно вздрогнула.

– Приезжают ко мне капитаны, говорят, что летать ты устала, что хочешь стать снова прежней и хочешь вернуться ко мне. Вернуться ко мне русокосою, вернуться ко мне синеокою, но я ведь не верю словам твоим… – эту строчку я почти выкрикнул, а следующую тихо, почти шепотом:

– Навеки расставшись с тобой…

Последний куплет пел уже ровно, будто повествуя о печальной судьбе птицы как сторонний рассказчик:

– Промчались печальные годы, и однажды ко мне на рассвете вернулись друзья с охоты и бросили птицу на стол. Нездешнюю птицу и странную. С глубокой кровавой раною, с глазами такими знакомыми и с перебитым крылом…

Многие девушки и женщины в зале уже открыто плакали, Бершанская сидела, закрыв глаза. Лицо её стало белым, словно лист бумаги, на котором брови казались черным угольным росчерком.

– Вот, наконец, и вместе мы, так что я так грустно пою? Над убитой крылатой невестою я на коленях стою. Ты была сиреной, я пел твои песни звеня… тебя не хотел простить я… – и вложив все чувства в последние слова, будто самому себе задал вопрос:

– … а кто же простит меня?..

(Стихи для Тамары написал коллега по писательскому цеху и наш читатель Штирлиц https://author.today/u/shtirliz1)

Глава 21

– Дорогие женщины, плакать в праздник не надо, – Иосиф Самуилович вышел вперед, раскинул руки, обращаясь ко всем слушательницам сразу. – В праздник радоваться надо, и смеяться в праздник тоже полезно! Таки ответственно вам заявляю, что наши ученые выяснили, таки пять минут смеха заменяют стакан сметаны, чтобы вам всем быть веселыми! А для вашего радостного настроения сейчас мы будем смеяться вместе – над песней и над врагом! Наши куплетисты исполнят для вам шуточную песню «Милый мой дедочек»!

Вацлав взял трость, согнулся, нахмурился, изображая дряхлого старика, а Лева надел косынку и состроил уморительную рожицу – ну вот прямо такая толстенькая, беспокойная старушка! Пели они ярко. Они даже не спели – они сыграли на сцене целый спектакль.

– Коля, песню про птицу ты спел хорошую, – тихо сказал мне дядя Ёся, пока Зайцев, отклячив зад и растопырив пальцы, ходил за Капустой со словами: «Что я буду делать, милый мой дедочек», – но не надо таких грустных песен, Коля, больше не надо! Девушки летают, как птицы, а ты им про убитых птиц поешь? Плохо, очень плохо не думать головой до того, как слово вылетит!