Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 8

Вздохнул и закрыл лицо ладонью: цирк уехал, клоунов забыли!

Корзунов, словно прочитал мои мысли:

— Понимаю тебя, Коля. Цирк с конями. А куда деваться? С конями или без коней, но программу надо подготовить и с утра в семь… нет, лучше в шесть, принести мне для утверждения.

«Как-то слишком явно на моем лице отражаются мысли», — подумал я.

— Хорошо, будем готовы к шести, — не стал с ним спорить.

Кстати, как я понял, он как-то автоматически поставил меня на роль художественного руководителя.

— Ты, Николай, я смотрю, парень хваткий, Вова, опять же, тебя слушается…- начал он, но Вова перебил его:

— Так Коля сказал, что он командир, а командиров надо слушаться. А мне такие барабаны красивые подарили! — перескочил он с темы.

— Барабаны завтра посмотрим, — политрук говорил с ним ласково, как с ребенком. Потом повернулся ко мне:

— Заниматься будете в консерватории, — продолжил «инструктаж» Корзунов. — Все равно пустая стоит. Я уже звонил Якову Самуиловичу, он сказал, что присмотрит за вами. Ему сейчас все равно нечем заняться, так что, возможно, присоединится к вам. Как я про него раньше не подумал? Он же на всех инструментах играть умеет. Человек-оркестр. Да и его житейская хватка вам не помешает. Вы здесь все зеленые, — тут Зинаида Ованесовна кашлянула и Корзунов вдруг смутился, сбился на середине предложения и продолжать не стал — сменил тему:

— Выступать будете пока по госпиталям. Позже организуем вам грузовик — и сцена, и средство передвижения, — он внимательно посмотрел на Зинаиду Ованесовну, потом перевел взгляд на Вову. — А вот с обмундированием будут проблемы, как-то я сразу об этом не подумал.

— Это надо же, за столь короткий отрезок времени вы умудрились обозвать меня и старой, и толстой. Вас жена давно бросила? — певица смотрела на политрука тем взглядом, после которого мужчина либо идет в ЗАГС, либо топиться.

Корзунов покраснел, как юноша — даже шея стала красной.

— Да что ж вы, Зинаида, такое говорите? Я имел ввиду только то, что у вас грудь шикарная, — он глянул на ее грудь еще раз. Смутился еще больше и отвел глаза. — Гимнастерок таких размеров нет.

— Да что я, сама себе гимнастерку не сошью⁈ — воскликнула армянка, нахмурившись. — Да я всю ночь с иглой сидеть буду! И потом, артистам форма не обязательна! Форма практична, но если ее не будет — это не беда. Петь можно и без формы.

— Если эти артисты не состоят на службе в Красной армии, — парировал Корзунов. — А вы состоите.

Раздатчица принесла ему обед. Политрук поставил перед собой тарелку с дымящейся пшенной кашей, но, заметив, каким голодным взглядом Вова посмотрел на его еду, пододвинул тарелку к нему.

— Ешь, Вова, — сказал он, грустно улыбнувшись, — тебе нужнее.

И вздохнул, отщипнув кусочек хлеба от своей пайки.

Съел ровно половину куска, запил компотом, остаток завернул в салфетку и спрятал в карман.

— Ну все, товарищи, — политрук встал, пожал руку мне, Вове и слегка склонил голову, прощаясь с женщинами. — Приступайте к несению службы. Бумагу и письменные принадлежности можете взять у Машеньки в канцелярии.

— Её зовут Марьям! — вдруг воскликнул Вова. — Ей очень не нравится, когда вы ее Машенькой называете.

— Дочку мою так звали, — тихо сказал Корзунов. — Они в Бресте гостили, с женой, к теще на лето поехали.

— Простите, товарищ политрук, — прошептала Зинаида Ованесовна, — я не знала.

Корзунов ничего не ответил ей, вышел из столовой.

После разговора у всех остался нехороший осадок. Такой бывает, когда нечаянно заденешь чужую рану, или прикоснешься к чужой беде.

До консерватории шли молча.

Первой заговорила Зинаида:

— Я сына найду. Он в первый месяц войны пропал. Он у меня летчик, не вернулся с задания, — сообщила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Всю страну пройду, а найду его. Полевая почта тридцать пять тысяч четыреста пятьдесят два. Истребительно-авиационный полк.

— А если его фашисты в плен взяли? — это спросила Зоя.

«Эх, молодая, бестолковая», — подумал я. Но вслух выразился мягче:

— Зоя, нельзя лишать человека надежды.

Девушка смутилась, видимо, поняла, какую оплошность допустила.

Я смотрел на Зинаиду. Говорят, что первое впечатление — самое верное. Когда я глянул на нее впервые, женщина мне не понравилась. Даже не знаю, в чем тут дело? Скорее всего, на контрасте с молодой, гибкой, красивой Зоей она показалась мне страшноватой. Сейчас рассмотрел ее поближе: строгое, восточное лицо, густые, волнистые волосы, глаза — большие, глубоко посаженные, обрамлены пушистыми ресницами. И только сейчас заметил, что родинка на ее щеке прилеплена специально. Как их женщины называют? Мушка, кажется. Но — что удивляться, со зрением у меня тоже не очень.

Так-то Зинаида вполне контактная, добрая женщина. Но на язык остра.

В консерватории мы подошли к Кушнеру.

— Иосиф Самуилович, — начал я, но он, не отвлекаясь от аккордеона, которому уже придал узнаваемую форму, перебил меня.

— Коля, идите в любую аудиторию. В любой зал. Я пока не закончу, отвлекаться не буду. И скажи большому мальчику, пусть заберет тамтамы, мне они теперь без надобности. Это мне студенты из экспедиции привезли, в подарок.

— Ой, спасибо! — расцвел Вова.

В пустой аудитории наши голоса казались очень громкими, акустика была великолепной.

— Ну и что мы петь будем? — вопрос, скорее, риторический, и Зинаида задала его, только чтобы не молчать.

— Чечетку будем! — воскликнул Вова и пустился вприсядку. — А я еще так могу! И еще вот так! — он с таким восторгом колотил себя по плечам и коленям, так вытанцовывал, что аплодисменты, раздавшиеся от двери, показались естественными.

— Твой аккордеон, Коля, — Иосиф Самуилович подал мне кофр.

— Быстро вы его в порядок привели, — удивился я.

— Ты сыграй, хотя у меня-таки есть вопрос: почему не скрипка? — и он, прищурившись, внимательно посмотрел на меня.

Я не стал отвечать, просто пожал плечами. Накинул ремень, растянул меха, пальцы привычно пробежали по клавишам и кнопкам. Звук идеальный!

— Коля, а вы можете ту песню спеть? Про огонек? — смущаясь, Зоя теребила кончик косы.

Я спел. Я прекрасно помнил, что песня станет популярной только к сорок третьему году, хотя написана раньше, польским композитором на стихи Михаила Исаковского. И не думаю, что я чем-то могу им навредить.

Припев подхватили все. И, надо сказать, получилось очень неплохо.

— Так, товарищи, — командовать я начал как-то неосознанно, само собой получилось, — средняя длительность выступления полтора часа. Теперь давайте, песня — три минуты. Вова, твоя чечетка — тут тебе придется научить Зою, минут десять…

— А я могу и полтора часа стучать пятками! — обрадовался Вова.

— Не будем забывать про разговорный жанр, — подал голос Иосиф Самуилович. — Люди хотят услышать веселые истории, шутки, стихотворения. Даже анекдоты. Просто для того, чтобы забыть не надолго о войне.

— А нам товарищ политрук сказал, что надо вызывать патриотические чувства, — пролепетала Зоя.

— Патриотические чувства у наших бойцов вызывают их поруганные дома, убитые друзья, родные, а мы должны немного облегчить груз… Война итак очень тяжелое дело, так что, молодые люди, не будем усугублять.

— Вы правы, товарищ Кушнер, — Зинаида Ованесовна улыбнулась и, раскинув руки, запела:

— Сердце краса-авицы склонно к изме-ене и к перемене, как ветер в мае…

— Браво, подойдет, — одобрил я. — Теперь ты, Зоя. Что ты можешь показать бойцам?

Девушка улыбнулась, скинула сапоги, поправила на груди тоненький свитерок и спросила:

— Вова, что ты там про полеты говорил? А ну-ка, покажи. Как высоко сможешь запустить меня в воздух?

Вову два раза просить не надо было, он протянул руку, Зоя вложила в его «экскаваторный ковш» свою махонькую лапку, рывок и… Я даже не понял, как она взлетела в воздух — птичкой. Перевернулась, сделав грациозное сальто.