Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 77

Вдруг подумалось, что у детей, рожденных в сороковом году, вряд ли будут такие воспоминания, и это самое страшное преступление фашизма против человечества…

В Москве сразу подъехали к старому дому на улице Фрунзе и дядя Ёся вызвался помочь донести детей до квартиры.

– Надеюсь, меня не попросят с ребятишками на выход, – вздохнул Капуста. – Но пока решу вопрос с жильем, другого выхода нет.

– Ой‑вэй, таки разве у Левы Зайцева такие черствые родственники? – удивился Иосиф Самуилович, забирая у меня младшего ребенка.

– Они добрые, интеллигентные люди, но я сам не буду навязывать им заботу о детях, – ответил Вацлав.

Я поднялся с ними, нес вещи детей и то, что собрал дядя Ёся из наших продуктовых запасов – на первое время, как он сказал.

Дверь открыл Зайцев, увидев нас, сразу забрал ребенка у дяди Ёси.

– Мам, возьми, у нас пополнение, – и передал малыша изящной женщине с одухотворенным лицом.

– Заходите, – пригласил он нас.

– Михалыч ждет, – быстро ответил Иосиф Самуилович и спешно ретировался.

Я догнал его уже на первом этаже.

– Дядь Ёсь, у тебя такой вид, будто ты привидение увидел. Что случилось? – остановил его, ухватив за рукав.

Он повернулся, посмотрел на меня глазами, в которых плескалась скорбь всех евреев мира.

– Не могу соединить в голове два факта, Коля. Как моя неземная, тонкая, как струна арфы, моя Амалия, это воздушное существо могла стать мамой такого мной уважаемого, но большого, толстого и грубого мальчика, как Лева Зайцев?..

Глава 13

В голове навязчиво звучала мелодия из «Санта Барбары», а на языке вертелся вопрос. Но я не мог сформулировать, не мог конкретно сказать, что меня смущает. И только когда сели в автобус, я вспомнил.

– Дядя Ёся – воскликнул с некоторым недоумением, – вы сказали, что арфистка Амалия – любовь всей вашей жизни, а я помню, что у вас есть жена и дети! Как же так?

– Вот это поворот! – ядовито рассмеялся Михалыч. – Так ты, Ёся, у нас, оказывается, тайный ловелас?

– Да какой ловелас? Зачем обвинять человека в том, чего не было? Я люблю Амалию, как… – он поднял руку, пощелкал пальцами, подбирая правильное сравнение и выдал:

– Как можно любить скрипку Страдивари! А жена… она порядочная девушка из хорошей еврейской семьи. Моя мама, пусть ей в раю готовят самую лучшую рыбу фиш, сама выбрала мне невесту с правильными родственными связями. Я женился и мы с ней прожили жизнь, она стала хорошей еврейской мамой моим детям. Я её уважаю до самой глубины моей души и люблю, но… не так, как можно любить скрипку Страдивари.

– Понятно – мухи отдельно, котлеты отдельно, – подколол его Михалыч голосом, полным яда.

– Дама сердца, – одновременно с ним сказал я.

– Вот, это таки правильно, – Иосиф Самуилович посмотрел на меня с благодарностью в глазах. – А ты, Мища, не прав, – он повернулся к водителю и продолжил:

– У меня жена сейчас в Минске и я, как ты имел возможность справедливо заметить, бегаю, суечусь, живу какую‑то маленькую жизнь, но думаю только о ней и о своих детях.

Я вдруг вспомнил, что Иосиф Самуилович учился вместе с Мехлисом в Одесском коммерческом училище, а значит, он не такой уж и старый – ему не больше пятидесяти трех лет. Наверное, из‑за седой шевелюры я посчитал его совсем пожилым человеком.

– Так у тебя что, брак по расчету? Женился ради выгоды? – не унимался Михалыч. – К невесте приданым прилагались связи?

– Ой‑вэй, Миша, как ты умеешь все опошлить, – вздохнул дядя Ёся. – Не так все однозначно, как хотелось бы… Или ты думал, что перед простым настройщиком из Одессы все двери в Москве сами открываются? Таки скорее нет, чем да. И потом, что такое связи? Хорошая вещь, но работают только когда ты их не используешь. Стоит только подойти к нужному человеку с просьбой о помощи, тебе помогут – сразу. Но потом все, когда подойдешь в другой раз с серьезным делом, тебе скажут: «Слушай, мы же тебе помогли? Помогли. Ты же свои вопросы разрешил? Разрешил», потом покривятся и опять помогут – уже не так охотно. И больше к этому человеку обращаться не стоит. Связи лучше использовать как золотой запас в банке. Все знают, что он есть, все подозревают, что он очень большой, и все тебя уважают.

– Как у вас, у евреев все сложно, – усмехнулся Михалыч.

– Это не у евреев, это у всех так работает. Просто у нас называют вещи своими именами и не обзывают полезное знакомство сердечной дружбой, – дядя Ёся пожал плечами. – А Амалия… это песня моей души. Но… Лева Зайцев… И кто бы таки мог подумать⁈ – он поцокал языком, выражая крайнее удивление.

– Как говорят у вас в Одессе: «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе», – хохотнул Михалыч и, прищурившись, выдал:

– Стесняюсь спросить, Ёся, но не могу удержаться: как зовут твою жену?

Вопрос прозвучал с такой интонацией, что мне сразу стала понятна причина постоянных пикировок Михалыча с Кушнером: самый обычный латентный антисемитизм. Скорее, даже не осознаваемый Михалычем, просто водитель испытывает некоторое раздражение из‑за условного «образа иного». На самом деле Михалыч не имеет ничего против Иосифа Самуиловича, и если нужно, прикроет ему спину, вытащит из‑под огня. Уверен, что спроси его, скажет, мол, Иосиф – хороший человек, но – какой‑то не наш…

– Таки не так важно, как зовут мою жену, важнее имя её двоюродной сестры. А двоюродную сестру мой Софочки родители называют Перл. Перл Соломоновна. Фамилия у неё Карповская, но она представляется Полиной Жемчужиной – еще с девятнадцатого года, с Харькова, с гражданской войны осталась подпольная кличка, – ответил старый (вот ведь привычка уже, какой же он старый?) еврей.

– Ни хрена себе, ты взлетел! – выдохнул Михалыч. – Серьезное приданое.

Я не сразу вспомнил, кто такая Полина Жемчужина, но, вспомнив, не хуже Михалыча, подумал: «Охренеть!». А Иосиф Самуилович не просто к слову упомянул имя сестры своей супруги, он, если говорить прямо, попросту «блеснул чешуей» – не удержался. Тоже, кстати, чисто еврейская черта.

Михалыч сел на водительское место и до самого общежития не сказал больше ни слова. Ехали под стенания Вовы про то, что «барабаны» намокли в морской воде, а он даже не может услышать, как они звучат. Бедный Вова, мне до слез было жалко его. Дядя Ёся, как мог, успокаивал этого большого ребенка, обещал, что отвезет барабаны в мастерскую, обработает специальным раствором, просушит и они будут стучать еще лучше, чем раньше.

Только вошли в общежитие, как вылетела кошка. Она неслась навстречу, с селедкой в зубах. За ней, размахивая свернутой в трубочку газетой, гнался Василий Егорович. Лохматая проказница взлетела Вове на плечо, урча и показывая всем своим видом, что добычу она «честно поймала» и будет биться за неё «насмерть».

– Ой‑вэй, вы таки посмотрите на этого героя! – воскликнул Иосиф Самуилович. – Нормальные люди с фашистами бьются, а этот с кошками.

– Иосиф, я эту селедку съесть хотел! С картошечкой, с черным хлебушком. Отвернулся на минуту и – вот, – пожаловался комендант. – Так что не язви. Да, Коля, тебе тут письма пришли, пока вас не было. Ваня, отдай почту. Да, тут Зинаиде от сына письмо пришло, передали с оказией. Она мне его раз пять читала. Теперь ваша очередь слушать. Но не переживайте, оно коротенькое.

Он кинул полный сожаления взгляд на селедку, вздохнул и пошел в кабинет.

– Зинаида Ованесовна в комнате? – спросил я.

– Нет. Просила передать, если вы в её отсутствие вернетесь, что пошла в госпиталь, Зою проведать, – он повернулся и, усмехнувшись, добавил:

– На самом деле она пошла ей письмо от Ашотика читать. Хотел бы я посмотреть на этого Ашотика. Почему‑то такой маменькин сыночек представляется.

– И зря, партизаны его героем считают, а фашисты ему прозвище Кавказский Зверь дали, – возразил коменданту.

– Надо же, а слушаешь Зинаиду, и сплошные «не простудился бы, пока в засаде лежать будет» и «ноги промочит на болоте», – заметил Егорыч. – Женщины, что с них возьмешь.