Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 66

Тут загремели Вовины медные тарелки, одна выкатилась из‑под сиденья, и сразу раздался дикий кошачий рев:

– Мы‑ааааааа‑уууу‑ааа!

– Котейка! – радостно воскликнул Вова, заглянув в автобус.

Михалыч выматерился.

– Как же теперь Ёся без своего чайничка жить будет? – с долей иронии в голосе, заметил он.

Бабушкин заглянул под сиденье и тут же снова раздался рев:

– Мы‑ааааааа‑уууу‑ааа! – высокий, казалось, переходящий в ультразвук.

Политрук дернулся, стукнулся головой о сиденье, вынырнул оттуда и выругался:

– Рукавица блохастая!

Его лицо украсили глубокие царапины.

– Ты что туда морду‑то сунул? Надо было накинуть что‑нибудь, и рукой вытащить, – посоветовал Михалыч.

Я заглянул под сиденье – очень осторожно. Зверь там сидел серьезный, матерый. Скорее всего, помесь домашней кошки с дикой норвежской. Глаза зеленые, яркие, злые. Он открыл рот, готовясь снова заорать.

– Котейка! Хороший какой, – Вова уже был в автобусе и не мог просто стоять в стороне. – Киса, кис‑кис‑кис… Какой пушистый! Я тебя буду Пушком звать.

И он, протянув руку через мою спину, погладил кота по голове. Тот прижал уши, но не сопротивлялся. Вова взял его под передние и задние ноги, вытащил и прижал к груди. Зверь был серьезный, килограммов на восемь, но у Вовы на руках он притих и замурчал.

– Бедняжка, проголодался! – ворковал Вова.

Он оглянулся по сторонам, посмотрел на меня, потом на Бабушкина с его располосованной физиономией и, увидев, как в салон входит Иосиф Самуилович, обрадовался.

– Дядя Ёся! – воскликнул Вова. – Наш Пушок проголодался, надо бы котейку покормить. Дайте что‑нибудь, наверное тушенки?

– Тушенки? – воскликнул дядя Ёся с таким возмущением, что его даже затрясло. – Я его самого на тушенку пущу!

И он кинулся к осколкам своего заварного чайничка, запричитав:

– Ой‑вэй, таки какое горе!

Меня пробрал смех: забрать у Вовы кота будет, пожалуй, посложнее, чем его барабаны! Зайцев с Капустой, кажется, поняли, почему я смеюсь. Они переглянулись, Вацек хмыкнул, а Лева ухмыльнулся.

– Может, сам уберется восвояси? – размечтался Зайцев.

– Если кот, то здесь вонять будет уже к утру, – сообщил очевидную вещь Капуста.

– Не надо расстраивать Вову, – Зинаида Ованесовна прошла в конец салона, отыскала лишнюю алюминиевую миску.

Я открыл банку тушенки, наложил коту сначала половину, потом, глянув на огромную кошачью морду, выложил все м передал миску Вове.

– Кушай, Пушок, кушай, маленький, ласково сказал он, пододвигая коту еду.

Спал кот с Вовой. Наши попытки познакомиться, что называется, «поближе» Пушок отверг сразу: у меня на руке появились царапины и у Зинаиды Ованесовны тоже. Иосиф Самуилович кота возненавидел сразу и бесповоротно. Тот платил тем же, начинал орать, стоило только настройщику появиться в поле его зрения.

Когда Вова уснул, счастливый, в обнимку со своим новым другом, мы собрались на совет.

– Ну и что будем делать? – Михалыч хмурился. – Еще не хватало, чтобы моя «малышка» кошками провоняла! Я этому зверю, если только где метить начнет, вот этими руками самолично бубенцы откручу! – и он растопырил пальцы.

– А что тут сделаешь? – я пожал плечами. – Будет еще одним членом команды.

– Может, все‑таки сам сбежит? – предположил Капуста.

– Ага, размечтался! Голодный кот возьмет да и сбежит от тушенки? – хохотнул Лева.

Бабушкин в это время стоял в кабине, возле зеркала заднего вида и смазывал царапины йодом.

– Боевая раскраска получилась что надо! – расхохотался Зайцев, когда Степа повернулся к нам лицом. – Индейский вождь Верная Рука Гамбусино!

– Да, твое лицо – просто иллюстрация к Майн Риду, – согласился с ним Капуста.

– Да ну вас, – сердито отмахнулся от шутников политрук. – Тоже мне, сказать кому стыдно! С кошкой не совладал.

– Ладно, Степа, шрамы украшают мужчину, – улыбнулся я.

– Но не такие же! – возмущению Степана Филипповича не было предела.

Но полоски йода на его рязанской физиономии смотрелись действительно комично и мы, уже не сдерживаясь, расхохотались.

– Давайте спать уже, – предложила Зинаида Ованесовна. – День был длинный, не знаю, как вы, а я что‑то устала, – и зевнула, прикрыв рот рукой. – Такой насыщенный день получился, – и она отправилась к своему спальному месту.

Иосиф Самуилович в беседе не участвовал. Он пытался сложить из осколков чайничек.

– Что у вас, дорогой Иосиф? – участливо спросила Зинаида.

– Двух фрагментов не хватает, – вздохнул дядя Ёся. – Половины ручки и пимпочки с крышечки.

– Дался тебе этот чайник! – проворчал Михалыч.

– Таки дался, память от одной арфистки, которой я имел настраивать арфу, – ответил настройщик.

– Видно, хорошо арфу‑то «настроил», если с её подарком до сих пор носишься? – подколол его шофер.

В ответ Иосиф Самуилович неожиданно кротко вздохнул:

– Я бы ей всю жизнь инструмент настраивал… Ой‑вэй, как она играла, как играла! Её пальцы, чтобы никогда им не знать артрита, так порхали по струнам.

– Давайте спать уже, – тихо попросила певица.

Я устроился на сиденье, закрыл глаза. Тихо гудела печка, храпел Михалыч, сопел Капуста. Ночь.

Проснулся, как от толчка. Сначала не смог понять, что меня разбудило, но тут же услышал голос Вацека:

– Лева! Лева быстро таблетку под язык! – он схватился за спинку сиденья, подтянулся, сел и схватил протез. Второй с грохотом упал в проход.

Я подскочил, поднял и подал Вацлаву.

– Что случилось?

– Сердце! – ответил он.

– Зайцев, – затормошил я куплетиста.

Он не отреагировал, только хрипел.

– Таблетки у него в кармане, – почти выкрикнул Вацлав.

Найди тот карман среди складок жира! Нащупав, наконец, пузырек, я открыл и сунул одну в рот Зайцеву. Потом поднес пузырек к носу и понюхал – знакомый запах.

– Это что, валидол что ли? – я возмутился. – Ну при таких проблемах валидол – как мертвому припарка. Все равно, что мятные леденцы грызть.

– Будем в Москве, я ему лекарство организую, – к нам подошел Иосиф Самуилович. – А сейчас воздух нужен.

Михалыч, который тоже уже не спал, открыл двери, я потянулся к форточке, отодвинул её. Лева что‑то промычал и, наконец, открыл глаза.

Он рефлекторно потер грудь, все еще с трудом дыша.

– Часто у него такие приступы? – спросил Капусту.

– Нет. Второй раз. Первый был, когда отец умер, после похорон прихватило. Тогда думали, вторые похороны подряд будут, но врачи откачали. Ему нервничать нельзя, совсем, – он покачал головой, глядя на друга. – А с его темпераментом – сплошные нервы. Он живет нервами, поет нервами, такой уж человек.

Между мои ног прошмыгнул серый пушистый комок. Пушок, игнорируя людей, запрыгнул к Зайцеву на грудь и лег, тут же замурчав.

– Лечит, – заметил Бабушкин. – Кошки всегда ложатся там, где болит.

Зайцев поднял руку и погладил пушистую спину животного.

Время было пять утра, пора было потихоньку выдвигаться. Но за утренней суетой незаметно пролетело полтора часа. Пушок так и лежал на груди Зайцева, не соблазнился даже на кусок сала, который Вова поднес ему почти к носу. Кот только мурчал и делал молочный шаг, цепляя когтями гимнастерку Зайцева.

– Какой у нас Пушок хороший кот, – похвалил Капуста.

– Таки что я имею заметить, – сказал дядя Ёся, склонившись к Пушку. – Наш лечебный кот Пушок таки в некоторых местах немножко кошка.

– Ну хоть что‑то приятное в этом наглом заселенце! – Выглянул из‑за перегородки Михалыч. – Углы метить не будет – и то хорошо.

Дальше дорога шла навстречу грому артиллерийской канонады и звукам боя. Несколько раз над нами появлялась «рама», приходилось останавливаться под деревьями. Километров за десять до города нас остановили два бойца в белых маскхалатах.

– Нас встретить и сопроводить отправили, – сказал один из них.

До Андреаполя было не так уж и далеко, но подъехали к городу мы только в полдень. Собственно, города никакого не было – разруха, развалины, обгорелые печные трубы, руины вместо кирпичных зданий. Тут же блиндажи, землянки – армия буквально закапывалась в землю.