Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 6

— А барабанщиком ты как стал? Без слуха-то? — спросил я.

— Да никак. Он вон, — Вова кивнул в сторону клюющего носом Корзунова, — когда я чечетку бил, увидел меня. Потом пришел, сказал, что надо по барабанам стучать. А я чё? Я ничё. Я сказал: надо стучать — буду стучать. У меня в душе всегда музыка играет. Что я, ритм не подберу? Да и тяжести таскать привычен. Всяко полезен буду. И машину вожу. Тайком от бати научился. Батя-то меня за руль не пускал, говорил, что я дурачок и машину угроблю. А я все равно научился! Ну и сплясать могу. Знаешь, как я чечетку стучу? Хочешь покажу?

Он вскочил, топнул одной ногой, потом другой, и — дальше выдал такой бешеный ритм, что стол Корзунова съехал в сторону.

— Вова, *лять!!! — заорал политрук. — Пол провалишь! — Вова растерялся, замер и обиженно посмотрел на политрука. Тот сразу сбавил тон и заговорил с ним, как с ребенком:

— Вова, я вижу, вижу, ты все можешь! Вова, я тебе говорил, что в помещении танцевать нельзя — с твоими-то габаритами⁈ Так, все, ребята, давайте шуруйте в канцелярию, — Корзунов устало махнул рукой в сторону двери. — Там приказ. Внесете данные. И довольствие получите. Да, жить-то вам есть где? — вдруг спохватился он. — Тут на улице Фрунзе есть общежитие, скажете Машеньке — она выпишет ордер. И еще двоих подберите. Минимум четыре человека должно быть в агитбригаде, а лучше пять… Впрочем, повторяюсь. Совсем уже зарапортовался… Завтра с духовым оркестром наркомата поедете на Белорусский вокзал, к семи часам подойдете в управление — не опоздайте. Люди с Белорусского вокзала на смерть идут. Надо, чтобы на жизнь шли. Песню подготовьте. Такую, чтобы народ аплодировал. А теперь все, ушли. Я спать.

И он тут же отключился. Просто рухнул головой на стол и уснул. И захрапел. Громко. Раскатисто.

В канцелярии мы пробыли недолго. Девочка, тоже с красными от недосыпа глазами, потребовала:

— Фамилия-имя-отчество? Питаться будете в нашей столовой, приписываю вас к ней. Продаттестат если потеряете, будете святым духом питаться.

Потом быстро заполнила бумажки, выписала ордер на заселение в общежитие и попросила:

— Дверью только не стучите, когда выходить будете.

— Голова болит? — участливо поинтересовался Вова.

Она всхлипнула:

— Спать хочу. Заменить меня некому, всех на фронт забрали. Кто-то в эвакуацию поехал. А я тут одна осталась. Раньше в отделе кадров пять человек работали.

— Машенька, а хочешь я за тебя посижу здесь? — предложил добрый Вова.

— Ага. Напишешь чего попало, а меня потом под трибунал отдадут, — девушка сердито нахмурилась, откинула со лба черную челку и, подняв голову, посмотрела на Вову миндалевидными глазами.

— Я не Машенька, я Марьям, я узбечка. Машенькой меня только Корзунов зовет. А ты чего такой большой, толстый и не в армии?

Да, девочка деликатностью явно не страдает. Прямолинейная особа. Хотя — война, какая уж тут деликатность?

— А я глухой, — гаркнул Вова. — Меня не взяли. Теперь вон, — он кивнул в мою сторону, — детей защищать буду.

— Вова, тебе сколько лет? — спросил собрата по агитбригаде, когда вышли в коридор.

— Восемнадцать, — ответил он радостно. — Я совершеннолетний уже.

— Читай по губам, совершеннолетний, — я притормозил его, схватив за рукав. — Если ты еще раз назовешь меня ребенком, рыло начищу, не посмотрю, что ты такой большой, — сказал напарнику. — Мы с тобой почти одного возраста, и я — заруби себе на носу — твой командир. Усёк⁈

Вова прочитал по губам. Поднес руку к пустой голове и гаркнул:

— Есть зарубить себе на носу, товарищ командир! Усёк!!!

— К пустой голове руку не прикладывают, — сказал ему, поймав себя на том, что по-стариковский ворчлив.

Вова умственно отсталый? Или, как пишут в моем времени в демотиваторах: «Психически здоров, просто дурак»? Пожалуй, второе будет вернее.

— А где гармошку будем ремонтировать? — Вова потряс кофром.

— Ты осторожнее, доломаешь окончательно, — одернул его. — Давай мне кофр, ну тебя. Пошли в консерваторию.

Память тела Коли Шестакова все-таки много значит. До Большой Никитской шел буквально на автопилоте. Ноги будто сами находили дорогу. В здание вошел уверенно, точно зная, куда идти.

Остановился перед неприметной дверцей, за такой, скорее, можно было ожидать увидеть кладовку, толкнул ее — и попал в огромную мастерскую, заставленную, заваленную, засыпанную инструментами всех видов. Не говорю ничего про флейты, арфы, рояль, но вот увидеть здесь клавесин я точно не ожидал!

Тут же вспомнил, что именно за этим клавесином чаще всего проводил время настоящий Коля Шестаков, а старый одинокий еврей привечал его, видимо, компенсируя недостаток общения.

— Мой дорогой Коля! — воскликнул человек с внешностью почти анекдотической: копна седых волос, орлиный нос, роста небольшого, сутулый, в саржевом фартуке и нарукавниках. — Таки я рад тебя видеть живым! Как-то ты изменился, но не пойму в чем? Вроде и тот же Коля, и не тот, — он нахмурился, покрутил локон, заправил его за ухо. — Стоишь по другому, смотришь по-другому…

— После контузии я вообще рад, что стою и смотрю, — ответил ему неопределенно.

— О, барабаны! — Вова вовремя переключил внимание настройщика на себя.

— Это африканские барабаны, молодой человек, вам они точно не нужны, — Иосиф Самуилович строго посмотрел на моего напарника — тот уже стоял в обнимку с двумя тамтамами.

Я закатил глаза, только сейчас начиная осознавать, как мне будет весело с такой командой!

— Рад вас видеть, Иосиф Самуилович! — поприветствовал я, наконец, настройщика и скомандовал:

— Вова, покажи мастеру инструмент! Где кофр с аккордеоном?

— Где-то здесь, — пробормотал Вова и, поставив барабаны на стол, лихо отстучал на них «Москву майскую»: «…утро красит нежным цветом стены древнего Кремля»…

— … просыпается с рассветом вся Советская страна… — напел Кушнер. — У вас хороший слух. юноша!

— А я глухой так-то, — сообщил ему Вова.

— Бетховен тоже глухим был, — серьезно произнес еврей. — Если вы не можете слышать чужую музыку, пишите свою.

Зря он это сказал: аккордеон мы искали под стук африканских барабанов.

— Думаешь, получится их отобрать у этого мальчика? — пробормотал Иосиф Самуилович, поглядывая на Вову с опаской.

— Вряд ли, я бы не стал рисковать. Реву будет, все равно, что у ребенка конфету забрать, — я пожал плечами, понимая, что дал сейчас самую точную оценку ситуации.

Но тут нашелся кофр и настройщик, открыв его, забыл и про Вову, и про барабаны.

— Ай-вэй! Инструментом это станет, когда Иосиф Самуилович над ним поколдует. Какой же варвар так над музыкой изгалялся⁈ — воскликнул старый настройщик, почему-то взглянув на Вову — скорбно, обвиняюще.

— Это не я! Честно! — богатырь даже отступил к двери, но с барабанами не расстался.

— Да понимаю, что не вы, юноша, — Кушнер мотнул гривой в сторону стульев. — Ты, Коля, присаживайся, а вы, юноша, постойте — вас стулья не выдержат, — и он снова посмотрел на Вову строго, даже, сердито.

«Ревизию» запчастей мастер закончил минут через пятнадцать.

— Варвары, такой замечательный инструмент… — ворчал он. — Это же настоящий Вельтмастер! Вам когда на нем играть захочется?

— Захочется завтра с утра, — сообщил я настройщику, усмехаясь. — Это согласно приказу. Но будем играть, когда у вас этот конструктор собрать получится.

— Завтра утром приходите, будет как новый, — сказал старый еврей, не глядя на нас. — И барабаны поставьте пожалуйста. Придете за аккордеоном, заберете.

Вова недоверчиво посмотрел на настройщика, но просьбу выполнил.

Музыкальные, нервные руки мастера будто жили какой-то своей жизнью, быстро перебирая детальки, кнопочки, клавиши. Я засмотрелся, но, встряхнувшись, вышел. Вова следом за мной, хотя было видно, что покидать мастерскую ему очень не хочется.

Мы уже шли по коридору, но вслед все еще доносилось:

— … какие варвары, ой-вэй, какие варвары…