Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 42

— Мне горько, — сказала, — с тобой расставаться,

Разлука, как пламень, палит.

Но если придется за Родину драться,

Пусть сердце тебя защитит!

Казак говорил, говорил ей: — Прощай! —

Прощай! — отвечала невеста.

Над степью зажёгся печальный рассвет,

Донская волна засверкала.

— Дарю я тебе на прощанье кисет,

Что шила и вышивала.

'Будь смелым, будь храбрым в жестоком бою,

За Русскую землю сражайся.

И помни про Дон, про невесту свою,

С победою к ним возвращайся'

Казак целовал ее в алые губы,

Садился на верного коня,

Вдали прогремели военные трубы,

И скрылся казак от огня.

Когда стихли аплодисменты и крики: «Смотри, про нас, про казаков вспомнили!», я кивнул Вове, и тот, под аккордеон, отстучал чечетку. Потом вышел Иосиф Самуилович, шепнул мне на ухо: «Барон фон дер пшик— слышал такую песню? Тоже Утесов будет петь, не обидится таки», — и заиграл на скрипочке.

Я удивился. Почему-то думал, что эта песня была написана году в сорок втором, сорок третьем, но, оказывается, Утесов её уже репетирует, а дядя Ёся, кажется, наперед знает все песни «нашего дорогого Леонида Осиповича». Но мелодию я играл много раз, песню тоже знал и быстро подхватил проигрыш.

Иосиф Самуилович запел:

— Барон фон дер Пшик покушать русский шпик давно собирался и мечтал. Любил он очень шик, стесняться не привык, заранее о подвигах мечтал.

Петь дядя Ёся любил, и эту песню он пел не менее артистично, чем недавно Васю Крючкина:

— Орал по радио, что в Ленинграде он, как на параде он и ест он шпик.

Здесь я удивился: в том варианте песни, который знал я, был упомянут Сталинград. Видимо, позже изменили первоначальный текст.

А Иосиф Самуилович продолжал под смех слушателей:

— Что ест он и пьёт, а шпик подаёт под клюквою развесистой мужик…

Тут он подошел к Вове, рядом с которым казался совсем крохотным. Контраст разительный, зал грохнул от хохота.

— Барон фон дер Пшик забыл про русский штык, а штык бить баронов не отвык. И бравый фон дер Пшик попал на русский штык, не русский, а немецкий вышел шпик!

Здесь Иосиф Самуилович подтанцовывал, приподняв полы своего полушубка, как будто полы юбки.

— Мундир без хлястика, разбита свастика, а ну-ка влазьте-ка на русский штык!

— Так их, гадов! — крикнул кто-то в зале.

Бойца поддержали несколько голосов:

— На штык, на штык, на штык!!!

— Барон фон дер Пшик, ну где твой прежний шик? Остался от барона только пшик — капут!

— Подавятся немцы! — кричали бойцы.

— Смерть фашистам!

— На штык их!

Я смотрел в зал. Тридцать третья армия генерала Ефремова — это такая сборная солянка… Казаки. Остатки дивизии народного ополчения. Лыжные батальоны. Части, которые вышли из Вяземского котла. Артиллеристы, свежесформированные части с новейшими «Катюшами», которые приводили фашистов в ужас…

В моей прошлой жизни в Наро-Фоминске установлен памятник — танк времен Великой Отечественной Войны.Танкист — осетин Хетагуров — первым ворвался в город, когда немцы только заняли Наро-Фоминск. Они не ожидали вообще никакого сопротивления и танк Георгия Хетагурова. Буквально расстреливая врага в упор, прорвался через весь город и был подбит уже на выезде…

Каждый из сидящих, стоящих в этом зале — герой.

И я запел марш дивизии народного ополчения:

— В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем. Родная столица за нами, и Кремль, и отеческий дом.

Припев поддержали в зале. Бойцы пели вместе с нами:

— Мы не дрогнем в бою за столицу свою! Нам родная Москва дорога. Нерушимой стеной, обороной стальной разгромим,уничтожим врага!

Следующий куплет я пел один:

— На марше равняются взводы, гудит под ногами земля. За нами родные заводы и красные звезды Кремля.

А вот когда дошел до последнего, то его пели все, даже генерал Ефремов и генерал Белов подпевали:

— Не смять богатырскую силу. Могуч наш заслон огневой. И враг наш отыщет могилу в туманных полях под Москвой…

Потом еще пели, плясали Вова с Зоей, и снова песни. Я снова начал играть, и последнюю песню пели хором — и мы со сцены, и слушатели в зале:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой! Пусть ярость благородная вскипает, как волна! Идет война народная, священная война…

После концерта к нам подошел генерал Ефремов. Он не говорил много, не рассыпался в комплиментах. Он просто пожал нам руки и сказал:

— Спасибо, что не побоялись приехать.

И ушел. А я смотрел ему в спину и, как бы это не звучало нелепо, вспоминал будущее… Жуков фактически пошлет армию Ефремова на гибель, в общее наступление на Вязьму. Армия выйдет в Калужскую область, где была возможность выйти с юга к Ржеву. В итоге армия окажется в окружении, и все попытки пробиться к ним будут безуспешны. Сталин пошлет самолет, чтобы вывести из котла штаб и самого генерала Ефремова. Но Ефремов отправил в тыл всех раненых, знамена, связисток — всех, кого вместил небольшой самолет. Сам он останется со штабом и небольшой группой бойцов в окружении. Будет продолжать сражаться. И погибнет он там же, на поле боя. Немцы окружат группу бойцов, которые будут нести с поля боя уже убитого генерала.

Как потом напишет немецкий полковник Артур Шмидт: «Русские несли тело своего генерала на самодельных носилках несколько километров. Документов при нем не было. Я приказал похоронить его на площади в селе Слободка. По моему приказу на могилу установили табличку с русским и немецким текстом»…

Точно в такой же ситуации генерал Власов сдался, даже хуже — перешел на сторону врага…

Эта война, как лакмусовая бумага, проявляет все, что у человека в душе. Каждый показывает себя тем, кто он есть на самом деле. И я не исключение. Да, я живу чужую жизнь, да у меня чужое тело, и, глядя в зеркало, я до си пор не всегда узнаю себя — еще не привык.

Но — это моя война!..

Внезапно замер перед грудой кирпича и балок, воспоминания настоящего Коли накрыли волной. Это его дом. Двухэтажный, построенный перед самой войной. Прошлым летом в нем дали отцу большую квартиру, и переезд был счастливым, веселым. Коля Шестаков уже учился в консерватории, но приехал из Москвы, помочь родителям с переездом. Носили мебель, узлы, коробки. Бабушкино пианино на второй этаж затаскивали вчетвером, помогали соседи. Все с одной фабрики, все знакомы. А потом, за длинными столами, здесь же, во дворе, отмечали новоселье — тоже всем домом. Пели песни, говорили тосты, желали друг другу счастья и долгих лет жизни в новом доме…

Ни дома, ни долгих лет жизни, и бабушкино пианино угадывается в куче обломков, запорошенных снегом.

Я подошел к груде кирпичей, щебня, нагнулся и выудил чудом уцелевшую рамку с фотографией. Она стояла на пианино, бабушка любила смотреть на неё, когда садилась а инструмент. «Мы здесь такие все счастливые», — говорила она. На любительском снимке семья Николая Шестакова тем сентябрьским вечером, за тем столом. Мама и бабушка сидят, Коля стоит за их спиной, рядом отец — усталый, но счастливый. Он положил руку на плечо матери, та накрыла его ладонь своей. Именно в этот момент фотограф сделал снимок.

Я шел к автобусу, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли. Не сразу даже сообразил, когда услышал окрик, что обращаются ко мне.

— Коля! Коля!!! Да стой же ты!

Ко мне бежал долговязый, голенастый парень в ватнике и шапке-ушанке.

Глава 22

Он подбежал, сгреб меня в охапку и приподнял над землей, обнимая.

— Колька! Колька, брат, живой! — приговаривал, похлопывая меня по спине.

А у меня не было никаких предположений о том, кто это. Память Коли Шестакова, только что заполонившая меня — возле кучи щебня на месте Колиного дома — будто отключилась.

Я попытался выбраться из его крепких рук, просипел:

— Поставь меня на землю, — попросил его, но реакции — ноль.