Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 34

Иосиф Самуилович, как мы с ним договаривались, объявил следующую песню словами:

— Вся наша страна, весь великий Советский Союз в этой большой войне встал плечом к плечу против немецко-фашистской сволочи. Все народы, плечом к плечу, стоят на линии фронта. И об этом следующая песня. В ней может быть сколько угодно куплетов, ровно столько, сколько национальностей проживают в нашей стране. Все они сейчас защищают нашу общую Родину!

Я исполнил песню, которую напишут еще только в пятьдесят шестом году, но она актуальна сейчас, даже более — необходима.

— У нас в подразделении хороший есть солдат,

Он мастер в деле пения, на вид молодцеват,

Он о родной Армении рассказывать нам рад,

Но знает, тем не менее, отлично автомат.

Парень хороший, парень хороший, вот он — тут как тут.

Все его любят, все его хвалят не без основанья!

Парень хороший, парень хороший, как тебя зовут?

— По-армянски — Ованес, а по-русски — Ваня.

Один боец старательный есть друзья у нас.

Он парень зажигательный по части женских глаз.

Но ни теперь, ни ранее, у строгих у старшин

Не получал взыскания веселый наш грузин.

Парень хороший, парень хороший, вот он- тут как тут.

Все его любят, все его хвалят не без основанья!

Парень хороший, парень хороший, как тебя зовут?

— По-грузински, я — Вано, а по-русски — Ваня!

Теперь гармонь велит уже сыграть о старшине,

Воюет он в Воронеже, родился в Фергане.

Ведь он у нас, фактически, во всем передовой:

По части политической, по части боевой!

Парень хороший, парень хороший, вот он- тут как тут.

Все его любят, все его хвалят не без основанья!

Парень хороший, парень хороший, как тебя зовут?

— По-узбекски я Вахит, или просто Ваня!

А в зале сидели бойцы разных национальностей. Я видел узкие глаза якутов и бурятов, гордые профили грузин и мясистые носы армян, скуластые лица коми-пермяков, зырян, татары не сильно отличались от русских, но они были в зале.

— Эту песню можно продолжать бесконечно, — повторил я слова Иосифа Самуиловича, — и вы продолжите ее сами. Споете о своих друзьях, о своих боевых товарищах. О тех, кто сейчас рядом с вами, и о тех, кого рядом нет…

Когда запели последнюю песню, ее слушали стоя:

— Забота у нас простая, забота наша такая — жила бы страна родная, и нету других забот…

Напишут эти строки только в конце пятидесятых, но сейчас, глядя на лица бойцов, командиров, всматриваясь в лица людей, переживших немецкую оккупацию, я вдруг понял, что впервые не чувствую вины за то, что беру чужие песни. Они нужны здесь, они нужны сейчас, и если песня — единственное, чем я могу приблизить Победу, то я буду петь!

— Пока я ходить умею, пока глядеть я умею, пока я дышать умею, я буду идти вперед. Не думай, что все пропели, что бури все отгремели, готовься великой цели, а слава тебя найдет…

После концерта нас долго не отпускали. Вокруг сгрудились бойцы Красной Армии, каждый старался пожать нам руку, что-то подарить на память, хоть какую-то мелочь, хоть пустую гильзу на память.

Когда все-таки вышли на воздух, то сразу увидели Михал Михалыча. Наш шофер сидел возле сложенных прямо на снегу вещмешков и коробок, на которых лежали оркестровые тарелки.

— Ой-вэй, это все нам? — воскликнул Иосиф Самуилович. — И кто таки это принес?

Михалыч затянулся, бросил окурок, затоптал его и сердито ответил:

— Это все наше. Я принес, — он нечаянно задел коробку, тарелки с дребезгом упали с нее и покатились по утоптанному снегу.

Вова тут же поставил тамтамы и кинулся ловить тарелки. А Михалыч, глядя куда-то под ноги, сообщил:

— У нас грузовик забрали.

Глава 18

— Как забрали⁈ Ты же за него головой отвечаешь⁈ — всплеснул руками Иосиф Самуилович.

Он тут же нагнулся, проверил, все ли мешки на месте, посчитал коробки, одну даже открыл, пересчитал банки с тушенкой. Разогнувшись, дядя Ёся сердито спросил Михалыча:

— И кто таки это все будет нести? Вова у нас мальчик не только талантливый, но и очень сильный, но это таки не значит, что на нем можно всем ездить.

Михал Михалыч сердито нахмурился, ноздри раздулись, на щеках заходили желваки, он уже открыл рот и я даже смог представить, какими словами он сейчас отчехвостит старого еврея.

— Иосиф Самуилович, вы дайте объяснить человеку, — я прекратил в зародыше готовую начаться перепалку.

— По правилам забрали, — Михалыч сунул руку куда-то за пазуху, достал сложенные вчетверо листы бумаги, развернул, показав нам подписи и печати. — По приказу генерала Конева. Вот начальник тыла фронта подписался — Кацнельсон.

— А… тогда это дело другого рода, это все хорошо, это все замечательно, это значит все правильно! — обрадовался дядя Ёся. — Илья Несунович таки знает, что делает, а он плохого не делает никогда. Если он документы сделал — комар муху не подточит, и твоей голове в ближайшее время абсолютно ничего не угрожает.

— Так-то оно так, только вот на чем мы дальше поедем? — я вздохнул, присел на вещмешки.

Послышался звук мотора, работающего на предельных оборотах. Из-за угла буквально вылетел автобус и, обдав нас снегом, притормозил рядом. Я сразу вспомнил фильм «Место встречи изменить нельзя» — Шарапов и Жеглов ездили примерно на таком же. Во всяком случае, на очень похожем.

Открылась мощная дверь, из салона выскочил веселый военный в ладном полушубке, с портупеей через плечо и в лихо заломленной на бок шапке-кубанке.

— Товарищи артисты, принимайте трофей! Подарок самого командующего! — радостно сообщил он. — Кто у вас тут старший? Распишитесь!

Он открыл планшет, достал документы. С минуту озадаченно посмотрев сначала на Иосифа Самуиловича, потом на Михалыча, все-таки протянул бумаги на подпись дяде Ёсе. Тот замахал руками, затараторив:

— Ой-вэй, таки куда старому еврею в начальники? Хотя, конечно, спасибо!

Я встал, подошел и, взяв у «дарителя» непроливашку, откинул крышку, ткнул туда перо и расписался внизу документа. Это были бумаги на трофейный «Оппель Блиц» и я передал их Михалычу.

Шофер никак не отреагировал. Он замер и, кажется, перестал дышать: смотрел на автобус примерно так, как дети смотрят на деда Мороза, протягивающего им подарок на Новый год — недоверчиво, но в то же время с восторгом. Усы Михалыча топорщились, губы шевелились, но он не мог произнести ни слова. Когда же, наконец, способность говорить вернулась к нему, он тихо выдохнул:

— Твою ж дивизию!..

Со стороны водителя открылась дверь, послышался крик:

— Ну кто тут хозяйство принимать будет? Давайте скорее. Тут еще инструмент и оборудование внутри…

Михалыч быстро побежал к водителю автобуса — принимать «хозяйство».

— Имею наглость спросить, а что за оборудование? — дядя Ёся посмотрел на военного с вопросом.

— Печь, на бензине работает. Чтобы вам тепло было. Там еще отсек — две кровати стоят, в два яруса и стол для совещаний. Автобус штабной, враг не успел забрать, бросили немцы при отступлении. Так быстро драпали, только пятки сверкали, — он оглянулся, посмотрел на автобус так, будто сам его обил у нацистов. — А вообще немцы шикуют. Таких автобусов днем с огнем не сыщешь, этот единственный был, — и военный сделал приглашающий жест рукой.

Иосиф Самуилович подхватил скрипку, другой рукой поднял со снега свой вещмешок и первым вошел в автобус.

За ним женщины. Потом подбежал Вова с оркестровыми тарелками, водрузил их на коробку, сгреб остатки вещей и тоже пошел к автобусу.

— Агитбригада «Огонек» благодарит вас, — я протянул руку веселому военному, он пожал ее и со смехом ответил:

— Мое дело маленькое, приказали — выполнил. Мне-то за что спасибо? Это вы генерала Конева благодарите, он распорядился. Сильно ему ваш концерт понравился, передал, что редко так бывает, чтобы агитбригада прямо на фронт приехала. Обычно к линии фронта артисты почти не приближаются, все больше в тылах концерты дают, — сказал он, улыбаясь и, не сдержавшись, добавил: