Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 16

— Коленька, я так рада, так рада! Ты пиши мне! И я тебе писать буду. Я из Наро-Фоминска уехала буквально за день до того, как немцы его первый раз заняли. Твой отец на фабрике был, возглавлял ополчение. Бабушку успели отправить в эвакуацию. А мама твоя наотрез отказалась уезжать. Сказала, рядом с твоим отцом воевать встанет. Но тебе письма передали, я их уже давно с собой ношу, все надеюсь, вдруг встречу тебя, — она сунула руку куда-то в запах шинели, достала смятые конверты и отдала мне в руки. — Там и мой адрес. Полевая почта 1412. Номер простой, запомнишь. Ты вон ноты пачками запоминаешь. Пиши, ладно?

Раздался длинный паровозный гудок.

— Мне пора, — девушка еще раз обняла меня, крепко, так, что ребра затрещали. — Жаль, что мы с тобой не успели расписаться до войны. Но война скоро закончится, и мы поженимся! Не буду прощаться, мы скоро победим фашистов и снова встретимся!

И она, так же стремительно, как до этого обнимала меня, метнулась к вагонам. Я смотрел ей вслед и думал: «Милая девочка… Дай Бог тебе выжить в этой мясорубке»…

Ко мне подошел Иосиф Самуилович.

— Таки что, чемпионка Наро-Фоминска по биатлону орлиным взглядом таки вычислила свою любовную цель? — даже когда старый еврей говорил очень благожелательно, в его глазах светилась такая едкая хитринка, что в любом предложении, казалось, была скрыта издевка.

— Иосиф Самуилович, мне нужна ваша помощь, — повернулся, посмотрел соратнику в глаза — прямо, открыто. — У меня после контузии проблемы с памятью. Я даже не смог вспомнить имя этой девушки. С моими воспоминаниями вообще творится что-то непонятное. Скрипку помню, вас помню, консерваторию помню. А вот девушку, которая утверждает, что она моя невеста, не помню совсем. Хоть убей!

— Ой-вэй, такой изящный способ отказаться от свадьбы я вижу впервые! Таки что мне тебя убивать? Это она тебя бы убила, скажи ты ей, что не помнишь имени, — он хлопнул меня по плечу и добавил очень серьезно:

— Вечером поговорим. Сейчас еще один концерт в госпитале, потом надо будет все-таки разобраться с закваской, хлебом и сухарями. Пойдем грузиться.

Я подхватил аккордеон, скрипку и, стараясь не терять возвышающуюся над толпой макушку Вовы, поспешил за своими. Передо мной шла Зоя.

— Зой, подожди, — окликнул девушку.

Но она сердито оглянулась на меня и прибавила шагу. Да, у Коли явно в отношениях, как говорили в мое время, было «все сложно»…

Второй концерт давали в эвакуационном госпитале, располагавшимся в корпусах общежитий Темирязевской сельскохозяйственной академии. Сначала там. Потом в школе, которая примыкала к территории общежитий. Потом снова в общежитиях. Ставших корпусами огромного госпиталя.

Госпиталь номер 2386 был огромен. Мы сначала дали общий концерт в актовом зале. Вова со своим монологом «Морда красная» имел оглушительный успех. Песня «На позицию девушка провожала бойца» тоже. Когда спели «Махнем не глядя», все, кто мог стоять, аплодировали нам стоя. И «Жди меня», под рвущие сердце звуки скрипки…

— Иосиф Самуилович, сегодня еще концерты есть по плану? — спросил нашего конферансье, пока Вова с Зоей показывали акробатические номера.

Причем роль Вовы заключалась в том, чтобы ровно стоять, вовремя подкидывать и вовремя ловить Зою. Она взлетала в воздух, красная лента на палочке, которую держала наша гимнастка, взвивалась в воздух вместе с ней, закручивалась спиралями, выписывала узоры вокруг тоненькой фигурки девушки.

Я уже специально искал глазами НКВДшника с блокнотом. И ведь нашел! Он снова был на нашем концерте, снова стоял, слушал и делал пометки. Наше выступление зрители принимали на «Ура!», но мой мозг сверлила поганенькая мысль: «Высоко летим, да где-то сядем». Нехорошее предчувствие поселилось под ложечкой. Но пока пусть идет, как идет.

Отогнав дурные мысли, я все-таки переключился на выступление. После дали еще несколько концертов в других отделениях госпиталя, потом по просьбе главного врача прошли по палатам лежачих больных — тоже пели, плясали. И разговаривали, разговаривали. На обед был небольшой перерыв, закусили нехитрой больничной пищей, выпили по стакану чая и дальше.

Очень много времени занимали переходы из отделения в отделение, а разговоры с ранеными оказались самой тяжелой нагрузкой. Я видел, как украдкой утирает слезы Зинаида Ованесовна, как едва сдерживается, чтобы не разрыдаться Зоя.

— Дочка, посиди со мной, — попросил ее боец с ампутированными ногами. — У меня дома такая же осталась. В колхозе работает, замуж недавно вышла. Какую свадьбу мы сыграли! Веселую, вся деревня гуляла! А председатель от правления поросенка подарил… Только свадьбу сыграли, а на утро война. Так меня на фронт забрали и дочкиного мужа тоже на фронт забрали. Меня-то сюда, под Москву, а его куда-то на Север. Как она одна там управляется? Ждет поди, плачет.

— Ну ничего, вот поправитесь, поедете к дочери, — попыталась утешить его Зоя. — Поможете ей, мужа ее с войны дождетесь.

— Да толку с меня сейчас? Такой себе помощник без ног-то, — вздохнул раненый.

— Ну да ладно, руки-то у меня есть, голова тоже на месте. Как-нибудь проживем, — раненый улыбнулся и добавил:

— Хорошо поете вы, товарищи. Вот прямо в душу слова ложатся…

Только сейчас, в этом огромном госпитале, занявшем все корпуса студенческих общежитий, я впервые осознал весь масштаб беды, обрушившейся на нашу страну. Одно дело было читать о Великой Отечественной, и даже смотреть фильмы, и совершенно другое вот так, ходить между кроватей раненых, и понимать, что на самом деле людей, которых искалечила война, намного, намного больше…

И мы снова пели:

— Вставай, страна огромная…

— Вьется в тесной печурке огонь…

— Да мы с тобою поменяемся судьбою…

И Вова буквально в каждой палате:

— Иду, никого не трогаю, морда кра-аасная…

И смех, сквозь стоны, но смех — дружный, радостный. И каждый из тяжелых, изломанных, искалеченных людей, я в этом был уверен, в момент Вовиного выступления представлял, как румяный русский богатырь вырывает с корнем березу и загоняет поганых фашистов в воду…

В общежитие вернулись уставшие, промерзшие, но довольные. Во время концертов всегда так, всегда чувствуешь прилив сил, энергию, идущую от восторженных зрителей. И чем больше ты выкладываешься на подмостках, тем больше отдает тебе зритель: отдает радость, отдает сопричастие, отдает благодарность.

Пока разгружали инструменты, Михалыч, как всегда куривший во время разгрузки, подозвал меня к себе.

— Коля, — махнул он рукой, — тормозни на пару слов. — Кушнер, ты тоже выдели минутку, тебя это касается.

Мы с настройщиком остались, сгрузив последние реквизиты на безотказного Вову. Михалыч не торопился с началом разговора, подождал, пока останемся возле машины одни.

— Таки что за секретность? — не выдержал Иосиф Самуилович.

— А вы не догадываетесь? — вопросом на вопрос ответил водитель.

— Так, все устали, — я в зародыше прекратил готовый начаться спор. — Михаил Михайлович, если у вас есть что сообщить, то мы все во внимании.

— Пока вы пели, подходил тут ко мне один человечек, — Михалыч затянулся, потом сплюнул, — скользкий, как угорь. Сказал, что он от Наркомата культуры. И сразу же начал вопросы сыпать: кто главный в агитбригаде, кому подчиняетесь, кто утверждает репертуар.

— А вы что? — я смотрел на водителя и понимал, что сейчас у нас происходит то, что в некоторых книгах пафосно называют моментом истины. В любом случае будет видно, кто есть кто.

— А я что? Я человек маленький. Спросил, мол, а вы с какой целью интересуетесь и кто вы вообще такой? А ну-ка, говорю, предъявите-ка документы, — ответил Михалыч.

— А он что? — я хотел узнать все и сразу, но Михалыч говорил медленно, основательно, информацию выдавал по чайной ложке в час.

— А он сначала заюлил, глазенки забегали, а потом вытащил корочки. Наркоматом культуры там и не пахло, удостоверение выдано всесоюзным театральным обществом, а человечка этого зовут Неклюдовым Германом Ивановичем и по должности он заместитель начальника репертуарного отдела. Я внимательно документ прочел, он несколько раз пытался свое удостоверение у меня из рук вырвать, но у меня разве вырвешь? — и Михалыч усмехнулся. — Он тогда едва не завизжал, мол, отдайте чужие документы.