Топь. Петербургский роман - Троицкая Валерия - Страница 2

Карина забросила себя в этот город резко и бездумно. И почти сразу почувствовала эту бесприютность одиноких дворов, обезличенность строгих проспектов.

Оказалось, что в Петербурге бывают не только вёсны, и большую часть года ей было неимоверно холодно. Она часто стояла в сквере неподалёку от дома и кормила птиц замёрзшими пальцами – ей нужно было ощущение кого-то живого рядом. Хотя бы голубя.

Ещё ей иногда казалось, что её русская душа просто не вмещается в эти строгие европейские линии расчерченных улиц, потому она постоянно тосковала и рвалась куда-то.

Но и уехать она уже не могла. Она полюбила этот непостижимый город, она к нему стремилась всей своей тёплой душой. А он спокойно стоял в сизой дымке, в плотном утреннем тумане, и, казалось, совсем не нуждался в её любви.

Да и возвращаться ей было некуда. Город детства мучительно терзал сердце родными могилами.

– На премьере Даша Кляйн будет! – влетела в комнату Инна. – Мы с ней вместе учились у Бадовича!

Рукою, цепкой и худой, как ветка ивы, она схватила лежащий на круглом столике старый коричневый фен – у них с Кариной был один на двоих. Да и большинство предметов в этой бывшей питерской коммуналке они спокойно делили.

– У её мужа свой независимый театральный проект, иммерсивный театр, очень крутой, и они точно искали пиарщика! Они в основном в Израиле сейчас обитают, тут бывают редко… – возбуждённо докладывала Инна, сунув фен под мышку, потом задумчиво уставилась на шкаф, забрала с полки финскую пудру в круглой синей банке и босая побежала в прихожую. – Помнишь, я рассказывала, как мы вместе ездили в Чайковский? Это Пермский край, такая дыра! Я с ней поговорю сегодня обязательно, они помогут! – доносился из темноты длинного коридора её высокий голос.

Карина пожала плечами и на секунду задумалась, как связан между собой Израиль, далёкий город Чайковский, расположенный на берегу реки Камы рядом с устьем Сайгатки, и независимый иммерсивный театр, где Инне обязательно должны помочь… Но её мозг тут же переключился на чайку – в соседнем доме кто-то кидал из форточки хлеб, и она, огромная и белая, так резко планировала в воздухе, что едва не задела их окно своим мощным крылом.

Эта квартира с видом на Владимирскую церковь принадлежала Инне Спиридоновой. Она приехала в Питер из области лет двадцать назад. Сначала, ещё студенткой, смогла купить здесь крошечную комнатку – последняя помощь от матери, с которой они с тех пор почти не общались. И Карина не спрашивала подругу, почему – не привыкла лезть в чужую жизнь. Позже, после смерти деда, продав его крепкий дом на берегу псковского озера, Инна приобрела вторую и третью комнаты. Затем решила вопрос с вечно пьяным соседом из четвёртой – и никогда не рассказывала, как именно. Впрочем, и здесь Карина деликатно не лезла с вопросами.

Так Инна стала полноправной хозяйкой огромной питерской квартиры, бывшей коммуналки – с белоснежной изразцовой печью, дубовым паркетом «ёлочкой», вычурной лепниной на потолке и персональным мусоропроводом на кухне. А Карине тогда приходилось ездить на работу из Весёлого посёлка[2], где она снимала совершенно страшную, давно убитую кем-то комнату.

Они познакомились после спектакля, и когда Инна пригласила Карину пожить у неё за квартплату, она согласилась тут же, не раздумывая.

Карина была в свободном плавании. Из музея, куда она устроилась экскурсоводом после института, давно уволилась. Неофициально подрабатывала гидом. И уже писала первые театральные рецензии. Для маленьких интернет-порталов – бесплатно, только бы опубликовали. Для медленно, но неотступно умиравших бумажных газет, – очень редко, и за совсем смешные деньги. Жила она впроголодь и была необыкновенно счастлива. На кофе ей хватало. Петербург, театр и кофе – для кого-то это уже мечта.

Инна тоже писала для нескольких театральных изданий. И, конечно, её тексты были сильнее – она училась на театроведческом, хоть его и не окончила. Но ни с профессией, ни с жизнью у неё не складывалось. Перед сном Инна часто стояла в прихожей и со злостью изучала своё отражение в мутном старинном зеркале, что осталось в этой квартире с позапрошлого века. В отличии от хрупкой и черноглазой Карины, Инна была высокой, грубоватой и нескладной, словно некрасивый мальчик, внезапно вытянувшийся за лето: бледные глаза навыкате, ахматовский нос с горбинкой, длинные губы полулуной и короткая стрижка.

Инна была неприкаянна, неустроенна и нелюбима. Впрочем, как и Карина, да и многие люди вокруг. Но они держались друг друга и друг другу помогали.

…В тот день она и познакомилась с Юрой. На премьере спектакля – но не его, а его ученика. Совершенно дурацкий, нудный спектакль, где артисты истошно орали, бегали по сцене в адском красном свете, обливали друг друга воображаемым бензином из грязных пластиковых канистр и с диким воплем потом поджигали. Но Карина хорошо отдохнула, устроившись у стены и укрывшись собственным пиджаком.

– Круто, да? – шепнула ей на ухо Инна. – Нет, понятно, что у режиссёра с головой не всё в порядке, но у кого из нас в порядке? Нет ничего скучнее психически здорового человека…

Во время спектакля Карина внимательно изучала тёмный потолок, пытаясь отвлечься от дурости на сцене. Вдруг её пронзила неприятная мысль: сейчас, кажется, идёт Великий пост, хорошо ли, что она смотрит этот бред? Раньше она об этом никогда не задумывалась. Карина удивлённо пожала плечами, не найдя ответ. И очень обрадовалась, когда спектакль закончился.

Обычных зрителей – словно мусор – лихо вымели из здания. Намечался банкет по случаю премьеры.

В фойе стоял гул и звон бокалов. Сердито гудела, не справляясь с объёмом горячего дыхания, выходящая во двор вентиляция. Белые столики на высоких ножках качались из стороны в сторону – под весом людских локтей. Казалось, это корабль с беспечными пассажирами первого класса несётся куда-то по волнам сквозь шторм.

Между шумными артистами, деловитыми журналистами и степенными критиками бегал маленький, щуплый режиссёр по имени Паша. На голове у Паши была вязаная красная шапочка, в носу – пирсинг в виде висящего над губой кольца, под левым глазом – фиолетовый фингал. Вообще, Паша был типичный и эксцентричный: вертлявый, весь словно на шарнирах, в общем-то, довольно безобидный парень в круглых очках. Только обидчивый и дёрганый. Его мать работала когда-то редактором на легендарном ленинградском телевидении, женщиной была громкой, властной и в культурной жизни Петербурга довольно заметной. Потому его чаще звали «сын Марины», нежели Паша.

После спектакля он осторожно переходил от столика к столику, все присутствующие его хвалили и по-отечески сжимали его тощее, почти детское плечо.

А Карина с Инной стояли в стороне, у входа в зрительный зал, и чему-то смеялись. В воздухе пахло коньяком и копчёной колбасой, перед Кариной лежали на тарелке две корзиночки с масляным кремом, а рядом – маленький красный блокнот. Во время спектакля она часто писала на каком-нибудь клочке бумаги – прямо на ощупь, в кромешной темноте, смешными каракулями пытаясь зафиксировать убегающие ощущения. Но сегодня блокнот весь вечер проспал вместе с ней – нечего было записывать, недоумение словами не изложишь.

– Ну и как вам наш молодой театральный Рёфн[3]? – раздался за её спиной тихий вкрадчивый мужской голос.

– Здравствуете, Юрий Сергеевич! – сразу вспыхнула Инна и улыбнулась самой льстивой из своих улыбок.

Карина подругу вот такой не любила, но безусловно её прощала, понимая, что несколько безработных, прожитых впроголодь лет и не так человека принижают.

А у их столика, с бокалом коньяка в руке, стоял мужчина невысокий и довольно худой. С длинным носом, пронзительными синими глазами, слишком большой, пожалуй, головой для его туловища и чуть приподнятыми испуганными плечами – он напоминал то ли седеющего ворона, то ли стареющего подростка. И как-то странно в нём смешивались самоуверенность и неуверенность, которую Карина часто видела в людях театра, но пока не находила этому объяснения.