Морпех 4: Победа! (СИ) - Смолин Павел - Страница 63

— Тоже неизвестно, — майор развернул рулон. — Вот фермы. Вот нижние пояса. Вешают обычно сюда и сюда. Магистральный кабель обычно тянут по верху, вдоль перил, или под настилом.

— Обычно, — повторил я.

— Обычно, товарищ капитан. Больше я вам ничего не скажу, я его не минировал.

Я посмотрел на схему и посчитал, сколько там метров от опоры до опоры. Четвёртый раз за войну. Гимназия в Одессе, где под полом лежал тол, а над полом сидели полторы сотни человек. Блиндаж под Мокрой Волновахой с подрывной машинкой. Плотина, которую мы не успели. Теперь мост.

— Разрешите уточнить, — спросил я. — Кто режет провод — мы или сапёры?

— Сапёров с вами не будет, — ответил капитан второго ранга. — На катере каждый человек на счету. Резать будете вы.

— Понял. Тогда мне нужны кусачки. Шесть пар.

— Найдём.

— И ещё. Провод режется в двух местах с выбросом куска. Если резать в одном, его сращивают за минуту.

— Вы где учились? — заинтересовался сапёрный майор.

— На практике, товарищ майор.

Роте я объявил в одиннадцатом часу, в подвале дома, где мы стояли. Рассказал всё как есть: пять километров по реке, оба берега немецкие, высадка днём, мост под зарядами. Рота помолчала три секунды.

— Пять километров, — вздохнул Тюлькин и оживился. — А на катере довольствие морское или наше?

— Наше.

— Жалко.

— Товарищ капитан, — подал голос Шабанов. — А на этих катерах укачивает?

— Тебя укачает, — пообещал Калюжный.

— Меня не укачивает! Меня в Керчи не укачало!

— Так тебя в Керчи и не спрашивали.

— Отставить, — сказал я. — Кусачки получить у Тюлькина, по паре на отделение. Кто потеряет кусачки, тот будет грызть провод зубами. Выход в четыре.

Катеров было пять на прорыв и два на высадку, и на наш пришлось сорок человек с двумя пулемётами. Остальные шли следом. Я стоял у рубки и держался за скобу, и это было хуже всего, что со мной случалось за четыре года.

Я ничего не мог делать. Совсем ничего. На катере командир — лейтенант лет двадцати трёх, у него свои люди и своя работа, а я и моя рота были грузом, который надо довезти. Я привык к тому, что руки чем-то заняты, а тут руки держались за скобу, и всё.

— Товарищ капитан, — спросил Шульга снизу. — А долго?

— Минут двадцать.

Он кивнул и стал смотреть на воду. Первые полтора километра прошли тихо, за туманом и дымом. Потом дым снесло, и по нам открыли огонь с обоих берегов сразу.

Било всё. С правого берега работали пулемёты из окон, с левого — что-то калибром покрупнее, и вода вокруг вставала столбами и падала на палубу. Головной поставил новую завесу. Наши катера с реактивными установками отвечали залпами.

По палубе прошла очередь. Двое лежавших у борта задёргались, и Степан пополз к ним прямо по настилу.

— Не вставать! — орал я. — Всем лежать!!!

Взорванный Венский мост прошли на десятой минуте. Пролёт лежал в воде, катер шёл между обломком фермы и затопленной баржей, по бортам с обеих сторон было метра по два глубины. Лейтенант в рубке ругался ровным голосом, без пауз, и рулевой поворачивал по этому голосу, как по метроному. Потом стало светлее, и впереди встал мост. Он был огромен. Три пролёта, серые фермы, и над всем этим — фонари на перилах, целые, потому что до них ни у кого не дошли руки.

— К высадке!!!

Мы прыгали на левый берег с трёх метров, на бетонную наклонную мокрую стенку. Половина роты съехала по ней на заднице, включая меня, и это оказалось быстрее, чем сбегать.

— Первый взвод к опоре!!! Колька, наверх, на настил!!! Лунарь, ко мне!!!

Немцы у моста были, но в недостаточном количестве — не ждали, что днем по реке кто-то попрет, а подкрепление стянуть не успели. Первые полторы минуты мы работали в чистом виде, как на учении: два пулемётных гнезда у съезда, будка, три подвала под насыпью. Пшеничный за эти полторы минуты выстрелил четыре раза.

Кабель Лунарь нашёл на четвёртой минуте — под настилом, у самой опоры, притянутый к балке скобами.

— Тут он.

— Один?

— Гляну.

Он пошёл по нижнему поясу фермы, придерживаясь за раскосы, а Шабанов шёл под ним по настилу и держал руки так, будто собирался ловить.

— Гриша, ты его не поймаешь.

— Поймаю.

— Ты его сломаешь.

— Ниче, срастется — лишь бы живой.

Лунарь нашёл второй кабель, потолще, идущий по верху вдоль перил и накрытый доской, чтоб не бросался в глаза. Оба мы перерезали в двух местах, выбросив куски полетели в Дунай.

Заряды висели на нижних поясах, в привязанных проволокой ящиках, и их было много. Тюлькин с двумя бойцами шёл вдоль и считал вслух, а на середине пролёта сбился и начал заново.

— Товарищ капитан! Сорок восемь только на этом пролёте!

— Считай дальше. Провода от каждого — резать. Ящики не трогать, руками не лапать!

— А снимать?

— Не наше дело. Придут специалисты, снимут. Наше дело — чтоб сегодня не рвануло.

К половине девятого утра мост был наш, и на нём не осталось ни одного целого провода. По правому берегу работала рота Пилосяна, по левому — мы, и между нами было триста метров настила, простреливаемого с обеих сторон.

— Товарищ капитан, — доложил Мятлев. — Немцы.

— Где?

— Везде.

— Хорошо, — кивнул я и заорал. — По позициям!!!

— Слева!!! — заорали с настила.

Слева, от Флоридсдорфа, по улице шли две самоходки, а между домами и за ними накапливалась пехота. Справа, вдоль насыпи, шли ещё, россыпью, и с эстакады над нами ударил пулемёт. Он стоял за бетонным парапетом, и достать его было нечем.

— Кабанов! Эстакада, парапет, слева от фонаря! На подавление, не дай ему поднять голову!

— Понял!

— Мятлев, сорокапятку разверни на улицу! Не по самоходкам, по пехоте, картечью!

— Есть!

Пушка стояла в ровике у съезда, десантная, приданная нам вместе с расчётом, которого я не знал в лицо. Их было четверо. Они развернули её на руках за двадцать секунд, и их движения мне понравились — виден опыт.

Первый выстрел картечью лёг в тех, кто перебегал улицу, и улица окрасилась красно-серым и частично опустела — немцы ушли в подъезды и во дворы и оттуда полезли снова, теперь двойками.

Самоходка встала на перекрёстке и ударила по ровику. Промазала. Ударила второй раз, и второй снаряд лёг в бруствер, осколком перерезав шею заряжающему почти полностью. Он сел, попытался зажать рану, но упал еще до того как смог сжать пальцы.

— Степан!!!

— А толку⁈ — чуть ли не впервые на моей памяти огрызнулся медик. — Он всё!

Расстроенная и обозлившаяся тройка расчета довернула пушку, направив на самоходку.

— Куда? — не утерпел Мятлев. — Не пробьешь!

— Не *** под руку, пехота!!! — рявкнул на него младший лейтенант.

Сорокапятка рявкнула, снаряд влетел в стену дома, выбив кирпичи. Самоходка попятилась за угол, откуда ей нас было не видно, и пока перестала бить.

— Не попал, но хотя бы так, — заявил Мятлев.

— Помощь нужна? — подбежал я к артиллеристам, которые на Мятлева безмолвно решили не отвлекаться.

— Одного на снаряды, трщ капитан! — отозвался лейтенант и представился. — Рябинин!

— Сидорин, — представился я в ответ и скомандовал. — Шабанов, помогай богам войны! — скомандовал я.

— А мы тогда кто? — удивился он, и младлей рассказал ему, что делать.

Шабанов пошёл за ящиками к съезду и притащил четыре штуки, прижимая к животу, а Рябинин посмотрел на него снизу вверх и спросил, чего он такой здоровый.

— Борец, — сказал Шабанов.

— Врёшь.

— Хошь покажу? Прям так? — кивнул на свои занятые руки.

— Ты снаряды неси, борец, — благоразумно отказался младлей.

Кабанов с «дегтярём» держал парапет на эстакаде, и держал хорошо — немецкий пулемёт замолкал и снова начинал, замолкал и начинал, и каждый раз пауза была секунд по восемь. В эти паузы мы и работали.

Вражеская пехота справа дошла до насыпи и полезла на неё, и тут её встретил Колька со своим взводом сверху, с настила, гранатами. Гранаты падали вниз метров с шести, гулко рвались, рождая эхо над Дунаем, и на насыпи быстро стало тихо.