Морпех 4: Победа! (СИ) - Смолин Павел - Страница 57

Первые полторы минуты я не думал ни о чём, потому что думать было некогда. Улица была шириной метров двенадцать. Мы стояли поперёк неё. У нас было два станковых, восемнадцать автоматов и гранаты.

Толпа шла на нас, и мы стреляли в толпу. Передние падали, задние шли по ним, и падали тоже, и через минуту в тридцати метрах от нас на мостовой лежала гряда, через которую лезли живые.

Кто-то из них стрелял в ответ. Слева у соседей закричали.

— Ленту!!!

Кабанов сорвал коробку, вскрыл, заправил.

— Готово!

Диск. Ещё диск. Ствол у ППШ стал такой, что через кожух жгло руку.

Один добежал. Он добежал до нас через всё это — здоровый, без шапки, с автоматом, который держал за ствол, как дубину, и Шабанов встретил его прикладом в грудь Немец сел, и Шабанов добил его прикладом же.

К четырём часам крик кончился. Стрелять стало не в кого, потому что те, кто шёл, лежали, а те, кто был сзади, повернули назад.

Я стоял и не мог разжать пальцы на автомате.

— Товарищ капитан, — сказал Мятлев рядом. Голос у него был странный.

— Что.

— Потери: двое ранены. У нас.

— Двое?

— Двое, — сказал Мятлев.

Он помолчал.

— Товарищ капитан, я такого не видел никогда, — сказал он. — Я четыре года воюю.

— А я видел, — признался я.

И не раз.

Рассвело в семь. Улица от поворота до нашей позиции лежала так, что пройти по ней было нельзя. Мимо нас потянулись пленные — те, кто повернул назад и сдался утром. Их вели колонной, и они шли по краю, вдоль стены, стараясь не смотреть.

Кабанов сидел на ящике и смотрел на них.

— Товарищ капитан.

— М?

— А зачем они пошли-то? — спросил он. — Ночью. Вот так, толпой. Они ж видели, что тут мы.

— Видели.

— Так а зачем?

— Потому что приказ, — пожал я плечами.

— Так им же говорили, что сдаваться можно, — сказал Кабанов. — Листовки же кидали. Я сам видел, как кидали.

— Значит, не поверили.

Кабанов подумал и решил:

— Дураки.

Тринадцатого февраля в городе стало тихо. Днём я поднялся на гору, к крепости. Со мной пошли Колька и Лунарь, а больше я никого не звал. Подниматься было тяжело — нога после завала не держала на подъёме. Колька дважды предлагал руку, я дважды отказался, а на третий раз взял.

Наверху был ветер. Отсюда было видно весь город: обе половины, Дунай посередине, и в Дунае лежали мосты — все семь, обрушенные в воду, и вода шла между их обломками.

Я достал путеводитель и открыл его на закладке.

— Товарищи туристы, — сказал я.

Ни Колька, ни Лунарь не улыбнулись.

— Здесь написано, — прочитал я. — Что с этой горы открывается лучший вид на Дунай во всей Европе.

Мы постояли.

— Не врут, — решил Лунарь.

Пятнадцатого февраля почтальон принёс мне письмо, адресованное Гацоеву.

Я взял его и повертел в руках. Штемпель был ноябрьский. Шло оно, значит, месяца три.

— Товарищ капитан, — спросил Колька. — Может следом с вещами отправить?

Я подержал конверт ещё немного и вскрыл. Письмо было написано по-русски — неровно, с ошибками, крупными буквами, и почерк был не старушечий, а молодой, старательный. Писала не мать. Писал кто-то за неё, скорее всего племянник, тот самый, который пошёл в школу.

Там было немного. Что дома всё хорошо. Что зима мягкая и снега мало. Что старший брат вернулся из госпиталя без руки, но живой, и работает, и что рука была левая, а он правша, так что ничего.

Что племянник пошёл в школу и что учительница хвалит. Что мать здорова и просит его беречься и не лезть вперёд, потому что он всегда лезет вперёд.

И в конце — что она поставила ему свечку и что он обязательно вернётся.

Я сложил письмо и убрал его в планшет, к путеводителю.

— Отправлять? — спросил Колька.

— Нет.

Глава 24

Мы стояли в селе километрах в тридцати. В теплых целых хатах, и рота отсыпалась второй день.

Я построил её в девять.

— Сорок один, — сказал Тюлькин, закончив перекличку. — По списку сто двенадцать, налицо сорок один.

— Раненых сколько?

— В госпиталях двадцать девять. Вернутся, я думаю, человек двадцать, и то не скоро.

Сорок один человек, которых я знаю по фамилии, потому что научился, а вот в лицо — не всех. Думать и считать не хотелось.

Пополнение пришло двадцатого — сразу пятьдесят четыре человека, целым маршевым эшелоном.

Я вышел смотреть.

Они стояли на дороге, у машин, в новом обмундировании, и в среднем им было лет по двадцать.

— Товарищ капитан, — доложил лейтенант, который их привёл. — Маршевая рота, пятьдесят четыре человека. Обучены три месяца.

— Кто-нибудь воевал?

Лейтенант заглянул в бумагу.

— Одиннадцать человек после госпиталей. Остальные — нет.

Я прошёл вдоль строя.

Они смотрели на меня, и я знал, на что: на две звезды. Их обязательно предупредили в дороге, кому везут, и они всю дорогу это обсуждали.

Я остановился напротив одного — маленького, тощего, с ушами, торчащими из-под шапки.

— Фамилия?

— Красноармеец Шульга!

— Откуда?

— Черниговская область!

— Стрелять умеешь?

— Так точно!

— Из чего?

Он замялся.

— Из винтовки. Двадцать патронов на курсе отстрелял.

— Двадцать.

— Так точно.

Я пошёл дальше вдоль строя.

Пятьдесят четыре человека, из них сорок три не воевали никогда.

— Мятлев, Колька, Бабенко — разбирайте по взводам. Тюлькин, поставить на довольствие. Занятия начинаем сегодня, после обеда.

— Сегодня? — переспросил Бабенко.

— Время терять нельзя, — подтвердил я. — У нас, я так думаю, недели три. Может, меньше.

Занимались с восьми утра до темноты.

Два часа в день я вёл сам, и вёл не тактику — тактике учили взводные. Я вёл то, чему в запасном полку не учат вообще.

— Урок первый, — сказал я на первом занятии, стоя перед полусотней ребят с ушами. — Кто из вас умеет правильно падать?

Молчание.

— Никто. Ясно. Смотрите.

Я упал.

Упал как надо: не плашмя, а сначала на колено, потом на бок, с уходом влево от того места, где стоял, потому что стреляют туда, где ты стоял, а не туда, куда падаешь.

Нога, битая в Будапеште, мне это припомнила, но я ее не слушал.

— Понятно? — спросил я, поднимаясь. — Падать надо не вниз, а вбок. Кто падает вниз, тот ложится ровно под очередь. Повторить. Все.

Пятьдесят четыре человека попадали в грязь.

— Плохо. Ещё раз.

Мы делали это сорок минут.

Потом Шабанов показывал, как ходить по дому, а Лунарь — как лазать по кровле. Двое чуть не съехали с крыши, и Лунарь орал на них так, что было слышно в соседнем селе.

К вечеру все как один падали как надо.

Приказ о награждении пришёл двадцать восьмого февраля.

Гацоев Тембол Асланович, старший сержант. Орден Отечественной войны первой степени посмертно.

Не Знамя, но пытаться обжаловать смысла нет — те, кто награды выписывают, видят бумаги, и выводы из них делают согласно своим бумагам. Сделал, что мог, Тембол.

Орден и документы я отправил в Осетию третьего марта, отдельной посылкой, и вложил выписку из приказа, переписанную от руки Колькиным почерком, потому что Колькин почерк был лучший в роте.

Немцы ударили шестого марта, выбрав направлением для атаки наших участок соседей к югу от нас, у озера. По тревоге подняли всех, а конкретно нас к вечеру перебросили на полсотни километров, потому что атака была серьезной.

Мы стали в оборону, начали копать позиции.

— Ностальгируешь, Петро? — спросил я Калюжного, машущего лопатой недалеко от меня.

Воткнув штык в землю, он повыше закатал рукава тельника:

— Сколько? Года два с половиной?

— Где-то так! — откликнулся откуда-то справа Колька.

Давно земляными работами «полного профиля» не развлекались — то грунт не позволял, то местность, а то и вовсе не надо было.